— Удивительное дело, — сказала Голова, когда Амбротов отправился к палатке, а их оставил в стороне от дороги. — Сколько вместе работаем, никогда не подумал бы, что наш скромный учёный имеет связи в… в…
— На черном рынке?
— Да, на черном рынке. Удивительное дело.
Дарваз пожал плечами. О взаимоотношениях этих двоих он знал слишком мало, чтобы делать какие-либо выводы. Да и стоило ли?
С Головой ему было неприятно разговаривать. И хотя вокруг было предостаточно ужасов, большая часть из них находилась на расстоянии, в отличии узника стеклянной посудины, которого нужно было нянчить словно ребёнка.
Тем временем Амбротов о чем-то коротко переговорил с лоскутником. Во время разговора тот энергично кивал, а затем принялся крутить головой. Кажется, учёный пытался его в чем-то убедить, а торговец отчаянно сопротивлялся. Наконец он сдался. Он написал что-то на клочке бумаги и быстро отдал. Амбротов сунул бумажку в карман. После этого лоскутник сделал несколько энергичных движений кистями рук, как будто отгонял рой назойливых насекомых.
Амбротов покинул лавку.
— И что там? — подала голос Голова из банки. — Имя? Координаты? Или очередная загадка для тех, кому нечем заняться в свободное от выживания время?
— Адрес, — коротко ответил Амбротов, нащупывая в кармане клочок бумаги, словно тот мог обжечь ему пальцы. — Того, кто свёл меня с… неким человеком по имени Энлиль Бах. Посредника.
Они вновь двинулись вдоль прилавков.
Дарваз перехватил банку поудобнее, стараясь не смотреть на проходящего мимо существа, чьи ребра были вывернуты наружу и превращены в декоративную клетку для поющих птиц. Внутри этой живой тюрьмы было с полдесятка пернатых разных пород. Трудно было сказать, кто страдал больше — сумасшедший, превративший своё тело в орнитологическую выставку, или несчастные птахи, которых лишили свободы.
— Если этот посредник — такая крупная рыба, то он вряд ли сидит и ждёт нас с чашкой чая, — проворчал Дарваз.
— О, этот будет на месте, — на губах Амбротова промелькнула тень усмешки, в которой не было ни капли веселья. — Он слишком привязан к своей коллекции. Лоскутник сказал поискать в секторе Влажных петель.
— Влажные петли? — Голова издала звук, похожий на свист выходящего пара. — Там же воняет хуже, чем в сточной канаве. Амбротов, вы уверены?
— Именно поэтому мы идём туда.
Глава 20. Слабость попранных
Амбротов был слишком возбуждён после бегства и разговора с лоскутником, поэтому не придал значение тому, что заметил Дарваз. А именно: как Голова отозвалась о Влажных петлях. Он ведь сказал, что в том месте якобы дурно пахнет. Однако каким образом находящаяся в формалине, герметично закупоренная часть тела могла почувствовать запах, оставалось загадкой. Следовательно, владелец заспиртованной башки чувствовал и обонял его при жизни. А значит, бывал здесь как минимум единожды.
Однако Влажные петли — район не для прогулок респектабельных горожан. Чтобы явиться сюда, у вас должны быть веские причины. Сам Дарваз никогда не забирался дальше района Рынка Шёпотов и Изнанки. Поэтому здешние чудеса и ужасы показались ему настолько впечатляющими.
Однако он подозревал, что настоящий кошмар ещё впереди.
Дарваз невольно отшатнулся, когда увидел, как очищается вода в коллекторе. Вдоль стен были распяты существа, в которых едва угадывались человеческие черты. Их конечности были превращены в гигантские губчатые наросты, через которые под давлением прогонялись нечистоты города. Их раздутые, полупрозрачные тела пульсировали от скопившихся токсинов, а вместо лиц остались лишь огромные, вечно открытые рты, всасывающие тяжёлый, отравленный воздух.
Голова в банке пробормотала что-то неразборчивое. Они проходили под темной ребристой аркой. Свет здесь сделался приглушённее, гомон рынка позади постепенно становился все тише. У Дарваза возникало ощущение, будто он проходит через портал храма, где звук с улицы не отсекается мгновенно. Он исчезает постепенно, шаг за шагом, а впереди — напротив, — нарастает торжественное пение хоралов.
Не то чтобы Затычка был частым посетителем храмов, однако это ощущение достаточно было испытать всего раз в жизни, чтобы потом никогда не забывать. Словно пересекаешь черту, отделяющую один мир от другого. Так было и здесь. Только миры здесь не были частью одного целого, как улица, дорожка, ведущая к храму и сам храм, а находились по разные стороны вселенной, связанные лишь тонкой пуповиной — этим переходом.
Точнее Дарваз не мог объяснить. Ему показалось, что, проходя через ребристый коридор, он навсегда оставляет все связанное с прежней жизнью позади.