— К Рынку? Не самое подходящее место для вечернего променада, мой друг.
— У меня там личное дело, — Стробель выдержал взгляд, надеясь, что его голос не дрогнул.
— Что ж, воля ваша, — Конциглинер Фриск едва заметно наклонил голову, и самоход, повинуясь мысленному приказу хозяина, плавно двинулся вперёд, перебирая тысячами щетинок.
Стробель откинулся на мягкое сиденье. Мерная вибрация биомеханизма невольно пробудила воспоминания об их первой встрече. Пять лет назад Фриск ещё не был вице-директором, но уже тогда слыл одержимым коллекционером редких самоходов. Стробеля же вызвали как специалиста по «терминальной стадии».
В тот день в гараже Конциглинера Фриска пахло гнилью и старой желчью. Огромный, некогда величественный «Левиафан» — редчайшая модель на органических связках — медленно умирал. Разложение затронуло центральный ганглий; хитин трескался, обнажая потемневшую, сочащуюся сукровицей плоть. Фриск тогда выглядел раздавленным. Он стоял у головы умирающего гиганта, едва касаясь его, словно прощался с близким другом.
Другие ликвидаторы просто залили бы всё кислотой, не заботясь о чувствах владельца. Но Стробель действовал иначе. Он долго изучал карту нервных окончаний, шёпотом успокаивая бьющийся в агонии биомеханизм. Он ввёл состав так точно, что «Левиафан» просто уснул, сохранив достоинство даже в смерти.
Конциглинер Фриск тогда оценил эту деликатность. Именно то профессиональное понимание создало между ними странную связь — связь между человеком, который владеет жизнью, и тем, кто умеет её правильно обрывать.
Говорить было особенно не о чем. Люциус слишком устал, чтобы вести светскую беседу, поэтому предпочёл молчать, слушая болтовню вице-президента. Ничего существенного; все те же извечные болячки любой власти: глупость и жадность. Стробель кивал, соглашался, а затем в какой-то момент и вовсе перестал следить за нитью разговора. Он думал о том, что прежде, чем обратиться к костоправам, он должен попытаться разобраться во всем сам. И первое, что он должен был сделать — выяснить, что же все-таки попало ему в руки.
Лучшего места для этого, чем Рынок Шёпотов, было не найти. И не только потому, что там нелегально торговали сотнями разновидностей комплектующих, включая биотехнологию, но и потому, что это было единственное место (исключая Курсор и лаборатории костоправов), где можно найти кого-то, кто разбирался бы в редкостях.
Болтовня хозяина самохода едва ли вызывала у Стробеля вялый интерес. Однако быть полностью безучастным означало бы проявить поразительную бестактность, даже неблагодарность, ведь Фриск сам предложил довезти его до нужного места и даже в некотором роде рисковал, направляясь на дорогом транспортном средстве в кварталы, где границы законности размывались.
Стробель кивал, изредка вставляя «надо же» или «кто бы мог подумать», и все это время смотрел в окно — на пропалывающий мимо пейзаж. Странно, он жил в Ахероне всю свою жизнь, но ещё никогда не смотрел на город с такого ракурса.
Теперь Ахерон казался ему не просто мрачным местом, а настоящей помойкой. Ужасно было осознавать, что отбросами в нем были не биомеханические аппараты вроде велоспинов или самоходов, едва умещавшиеся в едином транспортном потоке, а люди.
Наконец за окном замелькали разношёрстные вывески, а воздух наполнился характерным запахом Рынка Шёпотов.
— Приехали, — выдохнул Конциглинер Фриск, мгновенно нацепив маску светской вежливости. — Надеюсь, ваша прогулка по этой выгребной яме будет продуктивной. И… Люциус?
Стробель уже взялся за дверную ручку, чей костяной замок мгновенно отозвался на его тепло.
— Да?
— Будьте осторожней.
Стробель коротко кивнул и вышел из кабины.
До этого он бывал на Рынке всего несколько раз. Конциглинер Фриск сказал о царившем здесь беззаконии, что в глазах таких как он, чиновников Курсора, было правдой, однако сам Стробель ничего криминального не замечал. Да, многими вещами здесь торговали нелегально, многими редкостями, украденными из лабораторий костоправов — так и вообще из-под полы, однако разгула преступности, на которые намекал вице-президент, не наблюдалось.
У входа Стробеля встречала палатка с десятком аквариумов. В мутной воде, которую не меняли, наверное, лет сто, плавали серые тени — судя по всему какие-то морские гады, однако Люциус так и не мог понять, предназначены они в пищу или для других целей. Кому придёт в голову употреблять в пищу нечто, что провело всю свою жизнь в этой протухшей жиже? С другой стороны, эта «жижа» могла оказаться питательным бульоном, сообразной средой обитания.