С обратной стороны аквариумы были подсвечены, что создавало совсем уж сюрреалистическое впечатление: каждый из кубов отличался от другого цветом. Когда заинтересовавшийся Стробель спросил хозяина палатки — маленького узкоглазого азиата, почему все твари в разных аквариумах и не проще ли поместить всех в один большой, тот только рассмеялся.
«Так они быстро съедят друг друга», был ответ.
«Опасные, очень опасные твари. С большими зубами».
И он показал растопыренные на манер раскрытых челюстей пальцы рук.
Стробель направился дальше.
Многих манили чудеса Рынка Шёпотов. Это место и называлось так потому, что предполагалось, будто при виде здешних чудес человек должен охватить священный трепет. Здесь, в тени массивных колонн, Рынок Шёпотов оправдывал своё название в полной мере. Палатки располагались рядами вплотную друг к другу. Между ними вилась узкая дорожка, по которой в обе стороны двигались покупатели. Кто-то останавливался у заинтересовавшего его товара, кто-то шёл мимо, лениво скользя по прилавкам взглядом. Были и такие, как Стробель — которые двигались строго к определённой цели — к нужной палатке.
Его цель находилась в самой глубине рынка, там, где вычурная неоновая реклама сменялась тусклым мерцанием масляных ламп. Люциус миновал лоток с запчастями для протезов, где среди хромированных шарниров и пластиковых сухожилий копошились бионические руки, и свернул в проулок.
Нужная палатка ничем не выделялась: облезлый брезент, тяжёлая занавесь из переплетённых кожаных шнуров и едва заметный знак над входом — стилизованное око, вписанное в треугольник Курсора, но перечёркнутое грубым швом.
Люциус отодвинул завесу и шагнул внутрь. Внутри палатку заполнял тяжёлый химический смрад. За прилавком, в полумраке, освещаемом мерцанием одинокой лампы, сидел тот, кого когда-то звали Маркусом Хейзом.
Стробель замер, все ещё гадая, попал ли он по адресу. Память услужливо подбросила образ из прошлого: блестящий сотрудник ликвидационного отдела, чья одежда была всегда безупречно выглажена, а саквояж сиял новенькой кожей и хромированными застёжками, в тон таким же черным с серебром, туфлям. Сейчас же перед ним сидело нечто, собранное из запчастей.
Лицо Маркуса представляло собой жуткую топографию из живой и неживой ткани. Левая сторона сохранилась почти нетронутой, если не считать мертвенной бледности и сетки мелких шрамов, но правая… Правая сторона была заменена сложной аугментацией: вместо яблока в глазнице вращался объектив, который непрерывно щелкал, меняя фокус и подстраиваясь под освещение. Нижняя челюсть была заменена на внешнюю распорку, обтянутую полупрозрачным кожей, сквозь которую виднелись мышцы черепа. В некоторых местах кожа была не сшита, а пристёгнута микроскопическими скобами, отчего казалось, что лицо Маркуса — это маска, которую он наспех натянул на стальной череп. А может так и было, и этот человек менял лица как другие меняют перчатки?
Когда торговец поднял голову, раздался тихий свист — так выходит воздух из повреждённого пневмопривода.
Стробель подождал, пока окуляры искусственного глаза сфокусируются на нем. Он не сомневался, что торговец узнаёт его, хотя прошло уже довольно много времени…
— Люциус… Стробель, — прохрипел торговец.
С его голосом что-то было не так. Он доносился не изо рта, как обычно, а откуда-то с уровня груди, где как оказалось, был установлен динамик.
Воображение Люциуса тут же нарисовало картинку: Маркуса Хейза больше не существует; вместо него — слепая и безголосая кукла, которую занял чужак, угнездившийся в районе грудной клетки — и вещающий голосом настоящего владельца тела.
Конечно, все это было чушью. А то, что Стробель услышал сразу же после этого окончательно развеивало любые подозрения в чужеродности маски.
— Картавый Люциус, — добавил Хейз.
Действительно, к Стробелю одно время приклеилось это прозвище. Несколько первых лет работы в Курсоре его так и называли. Картавый Люциус. Боги биомеханики! Столько лет прошло, а Хейз, будь он неладен, запомнил именно это.
И всё же злиться на Маркуса Стробель не мог. Просто не имел права. Хейз оставил эту работу не по собственной воле. Ему пришлось так сделать — уже после того, как биомеханики Курсора по частям собрали его тело.
Все было так. Однажды им поступило задание: ехать по определённому адресу и ликвидировать старый самоход. Это был один из первых биомеханизмов: ненадёжный, старый и практически нерабочий. Развалюха, каких поискать. Если ему не помочь уйти, он будет мучаться ещё ни одно десятилетие. Так что не в пример их обычным задания, когда целью мог стать какой-нибудь молодой аппарат, который нужно ликвидировать лишь потому, что в его конструкции обнаружился изъян или грядёт новая модель, этот действительно заслуживал смерти.