— Отвечайте, почему костоправы пытались вас убить? Начинённый взрывчаткой ангел — муляж ангела — это ведь их рук дело? Слишком правдоподобный, чтобы быть поделкой тех, кто собирает мусор в окрестностях Рынка Шёпотов.
— Что вам с того? Это не ваше дело.
— Теперь — моё! — Амбротов рубанул воздух ладонью, давая понять, что любые споры окончены, — Все, что касается любых странностей, произошедших за последний день — а может и раньше! — моё дело! А теперь — выкладывайте: что связывает вас с биомеханиками?
Однако Амбротов так и не услышал ответа. Бродяга сделал вид, что прислушивается к чему-то, затем резко наклонился, схватил рюкзак, расстегнул его и буквально сунул внутрь голову. Не заглянул, не «посмотрел внутрь», а самым натуральным образом сунул туда свою нестриженую и нечёсаную голову.
В этот момент учёный подумал, что возможно, его первое мнение о этом человеке, который жил в бочке и проповедовал, взобравшись на неё верхом, было верным. Просто за последние несколько часов отчаянной беготни у Затычки, как его презрительно называли, не было возможности подремонтировать свои склонности во всей красе.
Было странным уже само то, что Дарваз буквально натянул на голову рюкзак (в котором, кстати, все ещё лежала банка с Головой), однако теперь бродяга заговорил. Голос его звучал глухо, слов было не разобрать. На мгновение Амбротову показалось, что Дарваз общается с Головой.
Однако очень скоро бродяга вытащил голову из рюкзака, лицо его было бледным.
— Кажется, — сказал он дрожащим от волнения голосом, — Наш друг в банке… Кажется, он мёртв…
Глава 27. Чужая игра
Энлиль отступил. Давлина осталась стоять, хотя Бах и ожидал, что чудовище, «нечто», как он уже успел окрестить двойника своей возлюбленной, станет преследовать его.
Этого не случилось, поскольку капторы, видимо, решили избрать другую тактику. Бах отвернулся, не в силах смотреть на это порождение биомеханики. Его собственная копия все ещё стояла рядом — прекрасная пара для копии Давлины, однако девушка смотрела только на него.
Бах отвернулся, не в силах совладать с собой. В памяти всплыл образ тела Давлины, распадающегося на куски. Он думал, что будет ощущать страх, гнев, скорбь — все, что угодно, связанное с чувством утраты, однако в тот момент ощутил лишь отвращение.
— Посмотри на меня, Энлиль, — мягко попросила она.
Образ распадающегося на части тела никак не хотел оставлять его. Боже, он видел, как из разрубленного пополам торса выпали внутренности…
Превозмогая тяжесть в шее, он повернул голову. Она стояла у двери — тонкая, бледная. В стерильном свете допросной её кожа казалась слишком идеальной. Ни одной поры, ни одной мелкой морщинки у глаз.
Энлиль проглотил ком в горле.
— Не слишком удачная попытка.
— Что именно тебе не нравится? Скажи мне, я могу измениться. Я быстро учусь.
Гомункул напротив него вдруг обмяк.
Его лицо, только что изображавшее дежурную улыбку, потекло, теряя рельеф.
— Прекрати! Прошу тебя, хватит.
В мгновение ока лицо Давлины стало прежним, даже натянутая улыбка вернулась на место.
— Видишь, мы способны на многое. Спорим, ты и не подозревал о подобном?
— Спроси у той, чью внешность ты украл. Но ведь ты не можешь сделать этого? Верно?
Бах сцепил руки на груди и окинул оценивающим взглядом обоих гомункулов.
— Внешне похожи, но внутри всё такие же. Пластилиновые люди. Говорите, двигаетесь, но ведёте себя как механизмы, которыми кто-то управляет. Но ведь там, в рубке управления никого нет, правильно? Даже вашего собственного мозга.
Гомункул, изображавший самого Энлиля Баха, хмыкнул.
Энлиль даже вздрогнул: настолько эта реакция получилась похожей на его собственную. Все-таки они очень хорошо умеют притворяться, эти существа.
— Разве? — прошелестела Давлина где-то рядом, а затем уже за спиной Баха.
При этом она не шагнула, не прыгнула, вообще не двинулась. Всё заняло меньше мгновения: гомункул, изображавший девушку, в буквальном смысле оплыл до самого пола, как оплывает восковая свеча…
И в ту же секунду вырос позади Баха.
Сильные руки обхватили его за предплечья, выворачивая локти в стальном захвате.
Бах попытался вывернуться, но понял, что бессилен что-либо сделать. Руки, обхватившие его сзади, были чужими, хотя и знакомыми, а ещё он не помнил, чтобы за Давлиной при жизни водилась такая сила.
На лице гомункула-Баха, стоявшего перед ним, всплыла гаденькая ухмылочка. В голове у Баха пронеслась абсурдная мысль: и это моё лицо? Я тоже могу так отвратительно ухмыляться? Или этот лже-Я задействует какие-то особые, недоступные мне мышцы? А может, у него и вовсе нет никаких мышц?