Неожиданно ангел вскинул руки перед собой.
— Куда пошёл, — засмеялся кто-то ангельскими губами, причём на лице самого ангела по-прежнему не отражалось и тени эмоций, — У меня сюрпри-и-и-з…
Зеваки показывали на Дарваза и ангела пальцами, смеялись. Все это, по их мнению, было необычной, интересной потехой. ещё одной выходкой странноватого, но забавного старика.
Между тем Затычка продолжал пятиться, сопровождаемый жутким бормотанием ангела.
В какой-то момент он оступился и рухнул навзничь.
— Вот оно, — сказал ангел, — Сейчас.
Каким-то образом Дарваз понял, что произойдёт в следующую секунду. А может, просто сработал инстинкт самосохранения. В последний момент он прикрыл глаза рукой.
Ангел взорвался. С громким хлопком он разлетелся на части.
Дарваза с ног до головы окатило кровавым душем. Множество мелких и крупных частей тела разбросало на многие метры вокруг. Взрыв был такой силы, что одну ногу ангела забросило на крышу соседнего здания, а оторванная кисть на бешеной скорости влетела в проезжавший недалеко самоход.
Но больше всего было перьев. Крылья ангела разметало взрывом, будто пух из подушки. Всё ещё лёжа на земле, Дарваз поднял голову навстречу падающим с неба белым хлопьям.
Они медленно кружились и оседали в кровавые лужицы.
Все происходило в неестественной, глухой тишине, и Затычка вдруг понял, что взрывом ему заложило уши.
А белый пух с небес продолжал таять в лужах, пропитываясь красным, тяжелея, и утопая.
Это напомнило Дарвазу другой день, много лет назад.
В тот день он точно также лежал на земле, избитый и покалеченный, а сверху падали клочья белого пуха. Правда, на этот раз это и в самом деле были ошмётки разорванной подушки.
И слух в тот раз не подвёл Дарваза. Мысленно переживая все в очередной раз, он повернул голову, но вместо улицы и проезжающих мимо самоходов, увидел черный зев дома, полыхающий по стенам внутри огонь и тени, и тёмные фигуры, размашисто молотящие короткими палками по чему-то у своих ног.
Крики боли. И детские крики. И бешеный, яростный рёв пламени.
Глава 3. Трудности понимания
Никаких трудностей, совсем никаких, размышлял Амбротов, перекладывая пробирки из ёмкости с раствором, где они отмокали, на сухую салфетку. Совсем никаких!
Вслух при этом он сказал:
— У нас трудности.
Затем он отряхнул мокрые руки и принялся застёгивать манжеты рубашки: когда Амбротов работал, он всегда закатывал рукава к локтям.
— Трудности? — переспросил голос у него за спиной.
Амбротов обернулся и посмотрел на обладателя голоса: к специальному сосуду эллипсовидной формы было приделано переговорное устройство. Внутри сосуда в специальном растворе находилась человеческая голова. Раствор был мутным с характерным желтоватым оттенком, а волосы на макушке головы покачивались.
Всякий раз, когда Амбротов смотрел на это создание, его раздирали противоречивые чувства. С одной стороны вид отделённой от тела человеческой плоти пугал и настораживал, с другой — вид пушка на макушке был слишком забавным…
На первый взгляд голова была абсолютно, однозначно и бесповоротно мёртвой, как и все до единого органы и части тел, когда-либо погруженные в формалин и другие консервирующие жидкости. Проще говоря, эта голова была не живее бобов в сахарной заливке, однако каким-то образом она (вернее чудом сохранившейся мозг), всё ещё могла испускать телепатические сигналы, которые воспроизводились системой связи.
Когда Амбротов только начал учёбу, Голова уже была здесь. Он и по сей день помнил доносящиеся сквозь динамик язвительные замечания, проклятия и даже угрозы. Затем незаметно для обоих они стали коллегами — проклятия и угрозы теперь были не в ходу, а вот язвительных замечаний стало заметно больше.
Все меняется, все проходит, как сказал бы какой-нибудь древний философ. Что действительно осталось неизменным, так это то, что за все эти годы Амбротов так и не узнал имени головы. Не сказать, чтобы голова хоть когда-нибудь интересовалась его именем в ответ… Но вот сам Амбротов, раздираемый любопытством с первых дней знакомства, не оставлял попыток выведать у головы её настоящее имя. Кем при жизни был этот человек с венчиком развивающихся волос на макушке? Как его звали? Была ли у него семья, дети? И главное — действительно ли он имел право учить, наставлять и экзаменовать такого человека как сам Амбротов?