Бах поморщился. Он по-прежнему старался не шуметь. Осторожно миновав гомункулов, он направился к двери.
В тот момент, когда он уже тянулся к ручке, у него из-за спины раздался сосущий звук, с которым обычно остатки жидкости высасывают из стакана, и лже-Бах одним махом втянул в свой растянутый рот половину лица лже-Давлины.
Настоящий Бах открыл дверь.
Покинув допросную, Бах оказался в белоснежно-белом коридоре. Да, он уже видел подобное, и понимал, по какой причине их сделали именно такими. А причина была проста — костоправы и их помощники и так прекрасно ориентировались в лабиринте Курсора. Для всех остальных он должен был оставаться загадкой. Лишённые индивидуальности коридоры, светлые комнаты без мебели, высокие потолки. Неизвестно, был ли Курсор задуман таким своими создателями-кураторами сотни лет назад, но он выглядел совсем не так, как некогда воображал Бах.
Дверь соседнего помещения, отделённого от допросной зеркалом, была приоткрыта. Заглянув внутрь, Бах наткнулся на точную копию предыдущей комнаты — стол и два стула находились на тех же местах. Разница была в том, что одна из стен здесь была не зеркальной, а полностью прозрачной.
Бах бросил беглый взгляд на сцепившихся гомункулов. За те несколько мгновений, которые прошли после того, как он покинул допросную, процесс слияния заметно ускорился. Лже-Бах поглотил половину головы Давлины, которая вытянулась словно кабачок. Нижняя часть тела обоих гомункулов также срослась, превратившись в нечто, напоминающее тело четвероногого животного.
Подавив приступ тошноты, Бах отвернулся и направился дальше по коридору. Здесь его настигло головокружение, которое, к счастью, длилось недолго — просто небольшой приступ слабости. И все же он потратил несколько драгоценных минут, чтобы отдышаться.
Насколько большой была та банка? Сколько крови у него взяли? И главное — зачем?
Гомункул что-то говорил о кураторах, но Бах не мог вспомнить, что именно. Кажется, о каком-то «старом способе». Но что это за способ и что собирался сделать, Энлиль не помнил. Помнил лишь то, как постепенно наполнялась банка. Черная жидкость — его кровь.
Внимание Баха внезапно привлёк раздавшийся позади скрип. Он обернулся и обомлел.
Два сросшихся человекоподобных гомункула выбирались из допросной, и зрелище это было настолько омерзительным, что Бах на мгновение забыл, как дышать.
Существо передвигалось на четырёх ногах — неестественно вывернутых, с коленями, смотрящими в разные стороны, словно у паука. Ноги эти были сложены из того же пластилинового вещества, что и тела двойников, и оставляли на белоснежном полу влажные, липкие следы.
На спине чудовища росли руки. Шесть, а может, восемь — Бах сбился со счета. Они были беспорядочно разбросаны по позвоночнику, некоторые сжимались в кулаки, другие растопыривали пальцы в разные стороны, словно искали опору. Руки судорожно подёргивались, мелко дрожали, время от времени хватаясь за воздух. Между лопаток торчала чья-то кисть, неестественно вывернутая в запястье, с пальцами, сложенными в молитвенном жесте — в этом жесте было что-то настолько кощунственное, что Баха едва не вырвало.
Головы существа свешивались по краям туловища как чудовищное вымя — безобразные, асимметричные, кое-как прилепленные друг к другу. Бах насчитал три головы, но не был уверен: возможно, четвертая пряталась в складках плоти, сросшаяся с боком или вдавленная внутрь грудной клетки.
Лицо, которое когда-то было его собственным, теперь превратилось в расплющенную маску с одним заплывшим глазом и растянутым до самого уха ртом. Голова Давлины смотрела в противоположную сторону, её черты застыли в вечном крике. Третья голова, крошечная и недоразвитая, росла прямо из подмышки, её веки были наглухо запаяны, а рот беззвучно открывался и закрывался, словно у выброшенной на берег рыбы.
Существо двигалось медленно, но неуклонно. Каждый шаг давался ему с трудом: ноги подкашивались, руки на спине судорожно хватали воздух, несколько раз оно едва не заваливалось на бок, но каждый раз удерживало равновесие. Из глубины его тела доносилось влажное, чавкающее бульканье — тот самый звук перевариваемой пищи, который Бах слышал минуту назад. Но теперь он стал громче, настойчивее. Из сросшихся грудных клеток вырывался низкий, гортанный стон, похожий на вой и одновременно на детский плач.
Бах попятился, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Голова снова закружилась, перед глазами поплыли белые пятна. Он схватился за стену, чтобы не упасть, и в этот момент существо повернуло к нему свои лица.