Существо медленно поднесло куртку к одной из голов. Лицо лже-Баха, расплющенное, асимметричное, с заплывшим глазом, втянуло воздух, принюхиваясь. Потом разжало пальцы, и куртка упала на пол, впитывая влагу с липкого тела монстра.
Существо двинулось к нему.
Оно переваливалось с бока на бок, и пол под ним вздрагивал от каждого шага. Руки на спине тянулись к Баху, пальцы щёлкали в нескольких сантиметрах от его лица. Головы-вымя качались, и из открытых ртов капала тёмная тягучая слюна.
Бах прижался спиной к углу, чувствуя, как холод стены пробирается сквозь ткань одежды. У него не было сил бежать дальше. Не было сил даже стоять.
Он закрыл глаза.
И в этот момент зеркало позади него треснуло.
Тончайшая сеть трещин разбежалась от края до края, превратив его отражение в калейдоскоп осколков, в каждом из которых застыла искажённая часть его лица.
И только сейчас Бах понял, что произошло.
Существо, втискиваясь в дверной проём, продавило не только дверь. Его чудовищная масса, его невозможные объёмы, протискиваясь сквозь узкое пространство, сдвинули стены. Совсем чуть-чуть, на толщину волоса. Но этого оказалось достаточно, чтобы лопнуло напряжение в стекле — хрупкая конструкция, встроенная в несущую стену, не выдержала даже такого ничтожного смещения.
Зеркало заскрипело. Трещины множились, разбегались во все стороны, и теперь сквозь них Бах видел не своё отражение, а то, что находилось за стеклом. Тёмное пространство. Может быть, ещё одна комната. Может быть, проход. А может быть, просто пустота, в которую можно упасть и исчезнуть.
Почуяв неладное, чудовищный гомункул рванулся вперёд. Руки на его спине взметнулись, пальцы царапали воздух, и одна из голов — та, что когда-то была Давлиной, — раскрыла рот в беззвучном крике. Оно чувствовало, что добыча ускользает. Оно не могло этого допустить.
Зеркало рассыпалось.
Не взорвалось — просто рассыпалось, как песочный замок, в который ударила волна. Сотни, тысячи осколков посыпались вниз, и за ними открылась темнота. Бах прыгнул в неё, и оказался по ту сторону стены.
Существо взревело.
Это был не тот тихий, булькающий звук, который Бах слышал раньше. Это был настоящий рёв — низкий, вибрирующий.
Темнота за зеркалом была не бесконечной. Бах преодолевал один коридор за другим, пока залитые белым светом коридоры внезапно не кончились, и он оказался вдруг у подножия лестницы. Она уходила куда-то вверх. Вниз спуска не было.
Он начал подниматься. Позади него существо хрипело и стонало, перебирая по гладкому полу своими многочисленными ногами. Баху повезло, и он преодолел зеркальную стену практически невредимым, однако гомункул, часть тела которого волочилась по полу, ощутимо порезался осколками стекла, и теперь по полу за ним тянулись кровавые следы.
Бах бежал вверх по лестнице.
Сомнений больше быть не могло. Он находился в Курсоре. Это здание — огромное, древнее, построенное сотни лет назад теми, кого называли кураторами.
Когда лестница наконец расширилась, превратившись в широкий каменный коридор с высоким сводчатым потолком, Бах едва не упал от неожиданности. Он выпрямился, расправил плечи, чувствуя, как затёкшие мышцы протестующе ноют. Впереди маячила дверь. Он толкнул её, и дверь со скрежетом отворилась. Бах буквально влетел в открывшийся за ней зал.
Зал был огромным. Не просто большим — грандиозным. Его сводчатый потолок терялся в вышине, и даже свет, льющийся неизвестно откуда, не мог разогнать сумрак под самыми стенами. Но не размеры поразили Баха. Поразило то, что заполняло этот зал.
Бесконечные ряды стеллажей уходили вдаль насколько хватало глаз. Они были сделаны из тёмного дерева, почерневшего от времени, и поднимались к потолку на десяток, а то и больше человеческих ростов. Каждый стеллаж был заполнен маленькими ёмкостями.
Банки. Маленькие, из тёмного стекла или, может быть, из чего-то ещё, запечатанные воском и перевязанные тонкими металлическими лентами. На каждой — пожелтевшая от времени этикетка с именем, датой и ещё чем-то, написанным мелким, едва различимым почерком.
Это были воспоминания. Эссенция памяти, запечатанная в каждой из этих банок. В каждой — отдельный человек. Его жизнь, его мысли, его страхи и надежды — всё, что он когда-либо знал и помнил, сжатое до размеров этой маленькой ёмкости.
Бесконечные ряды. Тысячи, десятки тысяч. Может быть, сотни тысяч банок.