Он понял, куда попал, ещё до того, как узнал название.
Кровавое болото.
Стробель слышал о нем раньше. Это была… свалка. Да, нечто вроде свалки. Но не для гнилых овощей или битой посуды. Сюда свозили биомеханизмы. Тех самых, что некогда были чьей-то гордостью, чьими-то руками, ногами, глазами, лёгкими. Тех, что вышли из строя. Тех, что износились. Тех, кого…
Да, тех, кого он «ликвидировал».
Мысль отрезвляла. Стробель вдруг остро, до тошноты, почувствовал, что стоит на земле, которая помнит его работу. Каждый выстрел, каждый отключённый биомех, каждый последний вздох серебристых сервоприводов — всё это оседало здесь.
Но как он смог так быстро уйти с рынка и успеть заблудиться? Каких-то пару минут он бежал между торговых рядов… Как получилось так, что он давно покинул территорию Рынка Шёпотов и забрался неизвестно куда?..
Он сделал шаг — и наступил на что-то твёрдое, округлое, едва выступающее из грязи. Стробель опустил взгляд. Из-под носа ботинка на него смотрела пустая глазница биомеханического черепа. Лицевая пластина была расколота, из пролома торчали спутанные жгуты плоти, похожие на мёртвых червей.
Стробель перевёл дыхание. Медленно, стараясь не смотреть под ноги, поднял голову.
Дорожка, которую он заметил, была не единственной. Она лишь одна из многих вилась среди болотных кочек, но именно она казалась нахоженной — более плотной, утрамбованной множеством шагов. По краям её то тут, то там виднелись следы покрупнее: борозды от волочения, вмятины от тяжёлых тел, грубые отметины захватов.
«Сюда приходят за товаром…»
Рынок Шёпотов кормился отсюда. Умершие биомехи разбирались на части, чистились, приводились в подобие порядка и продавались заново. То, что сегодня хлюпало под ногами, завтра могло лежать на чьём-то лотке. Рука, которой владелец больше не мог управлять. Позвонок, заменявший сломанный. Глаз, видевший лучше живого.
Где-то впереди, в глубине болота, хлюпнуло громче. И ещё раз. Кто-то — или что-то — двигалось там, в тумане.
Стробель почувствовал, как волосы на затылке шевельнулись.
Он больше не бежал. Бег здесь был бы глупостью — можно провалиться в жижу или налететь на нечто, оставленное прежними «посетителями». Оставалось только идти. Медленно. Вслушиваясь. И стараясь не думать о том, что адрес Хьюза, который он так и не расшифровал, возможно, вёл именно сюда.
Впереди, метрах в двадцати, из тумана выступила фигура. Высокая, неподвижная. Слишком прямая для этого места.
Стробель остановился.
Фигура не шелохнулась.
И тогда он заметил крылья — сложенные, но различимые даже в сумерках. Длинные. Тяжёлые. Совсем не такие, как у того ангела с Рынка.
— Ты далеко забрался, ликвидатор, — сказала тишина голосом, похожим на скрежет несмазанных суставов.
Ликвидатор сглотнул.
Кровь снова застучала в висках — на этот раз медленно, тяжело, как болотные пузыри.
И обрушилась на Стробеля сверху.
Итак, его ограбили. Обчистили до нитки, не побрезговав даже случайно завалившейся за подкладку мелочью. Хотя Стробель догадывался: охотились вовсе не за скромной наличностью, а за той самой необычной вещью.
Почти две недели спустя Стробель всё ещё негодовал. Прежде его никогда не грабили и уж тем более не покушались на здоровье. Впрочем, справедливости ради — Люциус был уверен, что действовал профессионал. А значит, убивать не собирались, лишь отправили в нокаут.
Почему-то именно эта мысль одолевала его особенно часто. Сам он время от времени играл роль вершителя судеб по отношению к самоходам, которых условно можно было считать «живыми», и в глазах их хозяев выглядел убийцей. Но на другого человека рука бы не поднялась.
Он был почти уверен: тогда, на кровавом болоте, ему встретился ангел. Не тот, что поджидал у лавки Хьюза, а другой: выше, крупнее. И главное — у него были другие крылья.
Тот, у лавки Хьюза, был с перьевыми крыльями. Белыми, пусть грязными.
Но тот, что напал на свалке, не имел ни пера.
Его крылья были кожистыми — гладкими, туго натянутыми на костяные перепонки, словно у летучей мыши, сорвавшейся со свода старого склепа. Ни намёка на грацию. Одна голая, хищная функциональность. Люциус помнил, как они сложились за его спиной с тихим, маслянистым шелестом — не благословением, не угрозой, а чем-то куда более древним, чем сама идея добра и зла.