Стробель стоял на краю этого гниющего мира, чувствуя себя выброшенной деталью, чей срок эксплуатации подошёл к концу. На горизонте, за пеленой вечного смога, угадывался острый шпиль Курсора.
— Не смотри туда слишком долго, ликвидатор, — проскрежетал Нуклет, выходя из хижины. — От этого взгляда глаза сохнут, а в животе начинает урчать так, будто ты сам готов стать частью болота.
Старик вытер костлявые руки о засаленный фартук.
— Мне нужно кое-то вернуть, — глухо произнёс Стробель, не оборачиваясь, — Боюсь, некая вещь попала в нехорошие руки.
— В этом месте нет «хороших» рук, ликвидатор. Здесь есть только жадные и мёртвые. А ангел твой… Если у него были кожистые крылья, значит, это парень из окружения Иезекииля. Он тут всем заправляет.
— И где же его искать?
— Ты ведь не отступишься, верно?
Стробель промолчал.
— Послушай. Не знаю, что там за ценность, да и знать не хочу. Но если Иезекииль посылает кого-то, то это обычно дело серьёзное. Я бы не связывался.
Стробель вдохнул запах Кровавого болота, и осознал вдруг, что стал привыкать к царившему здесь смраду.
«Ко всему привыкаешь. К работе ликвидатора, к жизни среди выпотрошенной, растерзанной на части плоти. Неужели это так просто?»
— Да уж, — сказал он, — Ты бы не связывался.
Воздух в хижине Нуклета был тяжёлым, пропитанным запахом прелого мяса, йода и чего-то остро-кислого, что обычно исходит от вскрытого самохода, чей кишечный тракт начал гнить.
— Ещё неделя, ликвидатор. Не меньше. Твои собственные хрящи сейчас держатся друг за друга только на честном слове и моем клейстере.
Старик сидел у очага, который больше напоминал пульсирующий желудок. Старик помешивал в костяном котелке бурую жижу. Его пальцы, длинные и узловатые, двигались с пугающей ловкостью.
— Тот летун… — Стробель покачал головой. — Кто он?
— Не «он», а «она», — Нуклет обернулся, блеснув единственным глазом. — Лигейя. Самая быстрая тварь, что мне доводилось видеть. Правая рука Иезекииля. Тебе повезло, парень. Обычно она оставляет лишь обглоданные кости.
— Кто такой этот Иезекииль? Ещё один костоправ-недоучка?
— Если бы! Иезекииль — хозяин Влажных петель, самопровозглашённый бог Влажных петель, хотя по его внешнему виду так сразу и не скажешь. Говорят: первое впечатление — самое верное. Ерунда это все. По крайней мере в отношении Иезекииля. Здесь он занимается многим. Покупка, продажа. Скупка краденного. Но в основном, собирает «отходы» и лепит из них то, что костоправам и в кошмарах не снилось. Но важнее другое — зачем ему понадобилась твоя побрякушка. Опиши-ка её ещё раз.
Стробель заговорил неохотно, подбирая слова:
— Тёмная кость. Внутри — пульсация, как будто там заперто чужое сердцебиение. Но холодная. Поверхность покрыта сетью капилляров.
Нуклет задумчиво покивал, помешивая варево.
— И ты не знаешь, что это?
— Не знаю.
Старик хмыкнул.
— Клянусь всеми высушенными Кураторами. Ты действительно не знаешь. Черт побери…
— Что? Чего я не знаю?
Нуклет помешал бурлящее варево, и костяной черпак глухо застучал о края котла, выбивая ритм, похожий на затихающий пульс. Старик долго молчал, глядя в багровое пламя, а затем заговорил.
— Давай-ка я расскажу тебе одну историю. Думаешь, этот твой модуль — просто игрушка? Какая-то устаревшая технология, которую давно позабыли? Как бы ни так. Вернее, так, да не совсем. Это памятник человеческой жадности, которая не смогла смириться даже с могильным червём. Понимаешь, о чем я? О, да, понимаешь. Кого я спрашиваю — ликвидатора! Вы же ходите рядом со смертью.
Стробель открыл рот, чтобы возразить, но тут же закрыл его, не найдя, что сказать.
Тем временем старик продолжал:
— Лет сто назад, когда костоправы только входили во вкус и учились сращивать нервы с рычагами, в Ахероне случилась настоящая лихорадка. Богачи, эти раздутые от талеров мешки с гниющим мясом, вдруг осознали, что их золото не покупает им вечность. Они умирали, как и последние нищие в сточных канавах, — с хрипом и вонью. И тогда они призвали к себе лучших мастеров из Курсора. «Заприте нас!» — кричали они. «Выньте искру из этой дряхлой оболочки и спрячьте в сейф!» Они грезили о переносе. О том, как их великое «Я» перетечёт из изношенного, больного тела в новую, чистую купель. Костоправы обещали им горы. Обещали искусственно выращенные атлетические тела, лишённые боли и усталости. Они называли это «Великим переходом». И они платили… О, как они платили! Целые состояния уходили на то, чтобы дистиллировать их память, их страхи, их мелочные душонки — в такие вот модули, как тот, что был у тебя.