На грубом дереве покоились диковинные экспонаты: все те предметы, что дед извлёк из опухолей ангелов за последние годы.
В тусклом свете жаровни мерцали стеклянные трубочки — хрупкие, запаянные с обоих сторон, похожие на обломки капилляров исполинского механизма. Рядом кучками были насыпаны стеклянистые колбочки, собратья тех, что они только что достали из шеи молодого крылатого. Со временем они тускнели, утрачивая свой пугающий алый блеск и становясь похожими на мёртвые рыбьи глаза. Ниже, на отдельной полке, покоился металл. Зловещего вида шестерни — от крошечных, размером с просяное зёрнышко, до массивных, покрытых бурой запёкшейся кровью колёс — лежали вперемешку со странными металлическими зигзагами, чьи неестественно острые, геометрически идеальные углы резали глаз. Из широких плошек скалились мотки гнутой, покрытой зеленоватой патиной проволоки. В полумраке она извивалась, словно клубок застывших железных паразитов, которых Малкион день за днём вытягивал из мышц и сухожилий стонущих пациентов. Там было и многое другое: свинцовые пластинки, похожие на чешуйки, крошечные пружины, впивавшиеся в кости, мелкая медная пыль, собранная по крупицам из нагноившихся ран…
Все это мёртвое, чужеродное железо и стекло когда-то пустило корни в живых телах. Глядя на эту зловещую коллекцию, Исихос чувствовал, как по спине ползёт липкий холодок.
Иногда перерождение заходило слишком далеко. Порой трансформации бывали настолько стремительными, что никакой скальпель не успевал за ростом инородной материи; а иногда болезнь подкрадывалась незаметно, пока в один момент не становилось слишком поздно.
Ангелы — и крылатые, и бескрылые, — на глазах превращались в живые механизмы. Они все ещё дышали, их зрачки все ещё реагировали на свет, но изнутри их тела пядь за пядью завоёвывали холодные шестерёнки, проволока и гибкие резиновые трубки, по которым текла черная маслянистая жижа.
Таких несчастных называли некролюдами.
Они становились изгоями даже среди изгоев. Некролюдов гнали прочь от костров, им запрещали пить из общих колодцев, боясь, что сама вода заразится «железной чумой».
Однажды Исихос повстречал некролюда. Это произошло здесь, у палатки Малкиона.
Это была женщина, закутанная в плотный серый кокон из тряпья. Первое, что бросалось в глаза — то, насколько странно она двигалась. Её походка была дёрганой, прерывистой, словно коленные суставы потеряли былую подвижность.
Войдя внутрь, она сбросила накидку и Исихос невольно отшатнулся. Вместо одного из крыльев у неё из спины торчал громоздкий остов, отдалённо напоминающий скелет птичьего крыла, но выполненный из потемневшей меди и иссечённый тонкими жилами проводов. Перья давно опали, обнажив конструкцию, которая при каждом вдохе издавала скрежет.
Исихос увидел, как кожа вокруг металлических штифтов, ввинченных прямо в позвоночник, воспалилась и приобрела зловещий лиловый оттенок. От женщины пахло гарью и разогретым маслом.
Малкион подошёл к ней, но не взял скальпель. Он положил свою ладонь на её плечо — единственное место, где плоть ещё была живой.
— Здесь я уже не отрежу, Нирха. Нечего резать.
Женщина не плакала. Она просто повернулась и ушла.
Исихос смотрел ей вслед, на горб из тряпья, скрывающий её уродство от мира. Движения Нирхи были лишены грации; теперь это была работа плохо отлаженного автомата. Тихий скрежет металла о металл сопровождал каждый её шаг, пока она не исчезла в серой хмари за пределами лагеря.
Спустя несколько дней, когда Исихос отправился к дальним холмам за целебным мхом, он увидел её снова. Она была далеко, за пределами черты, отделявшей ангельскую резервацию от мёртвых пустошей. На фоне свинцового неба её силуэт казался изломанным, чужеродным.
Прошло две недели, прежде чем в лагерь вернулись старьёвщики. Они принесли вести, которые Исихос и так предчувствовал всем своим существом.
— Там, у Черного ручья, — рассказывал один из них, брезгливо вытирая руки о штаны. — Нашли одну из «тикающих». Совсем дошла.
Исихос отыскал это место позже. Смерть ангела всегда была трагедией, но смерть некролюда была чем-то иным — окончательным актом капитуляции плоти перед материей.
На земле не было тела. Не было бледной кожи, которую можно было предать земле, или волос, которые мог бы шевелить ветер. В неглубокой лощине лежала бесформенная, осевшая груда того, что когда-то называлось Нирхой.