- А согласится он в чужую страну ехать?
- Ради пацана он и не туда поедет, - усмехнулся Савельич.
- Да, ради ребёнка человек на многое способен, - кивнул Михаил Аркадьевич. - Думаю, за неделю надо уложиться.
- С экзаменами? Да. А с остальным как получится. И поживёт он пока в казарме.
- Зачем?
- Не зачем, а почему. Больно плохо живёт парень. Ну, и обвыкнет заодно, и языку поучится.
- Понятно. Если он сам этого захочет, Савельич. Сам.
- Он и так у нас целый день, и пацан с ним.
- Он приходит на работу и уходит домой. Понимаешь?
Савельич задумчиво кивнул.
- Что ж, тоже резон, конечно. Ладно. Как он сам захочет. Всё, значит.
Михаил Аркадьевич улыбнулся.
- А с этим... шустряком как думаешь? Ему трибунал положен.
- Не трогай дерьма, Миша, вонять не будет. Парня пристроим, тогда и с шустряком разбираться будем. Келейно, по-свойски да по-домашнему, - Савельич подмигнул и тут же стал серьёзным. - Здесь чуть тронешь, такое полезет, что не обрадуешься.
- Тоже резон, - Михаил Аркадьевич очень точно передал интонацию Савельича.
Они рассмеялись, и Савельич встал, надел фуражку. Михаил Аркадьевич так же встал в уставную стойку. Рукопожатие, один взял под козырёк, другой, щёлкнув каблуками, склонил голову, и Савельич ушёл.
Михаил Аркадьевич сел за стол. К приходу Гольцева и Спинозы он закончил обе записки и сделал необходимые звонки.
- Олег Тихонович, пожалуйста, вот это отправьте по официальным каналам, а это, - Михаил Аркадьевич дописал последние слова и сложил листок, - это я попрошу вас, Александр Кириллович, отвезти в Комитет узников и жертв, Бурлакову в руки. А теперь продолжим.
И они продолжили. В конце концов, и Чак, и Гэб, и тем более Тим - только эпизоды, и не самые значимые. Благодаря им удалось связать несколько нитей, заполнить пару проломов в мозаике. И надо работать дальше.
Во дворе ему указали скамью под навесом, где он мог посидеть, подождать. Эркин сел и прислонился спиной и затылком к опорному столбу. Вот и всё. Ни волноваться, ни отчаиваться он уже не мог, не было сил. Не было сил даже осмыслить вчерашнее. Просто он ходил по городу, смотрел и не видел, слушал и не слышал, и если бы не Мартин... Эркин прикрыл глаза. Как же он вчера... словно опять в "чёрный туман" угодил.
И сегодня... Сегодня, идя в комендатуру, он сделал крюк. Прошёл мимо дома Андрея. И своего. И то соображал, то снова проваливался в "чёрный туман"...
...- Эй, парень.
Он останавливается и медленно поворачивается на голос. Из-за невысокого ажурного забора на него смотрит краснолицый старик.
- Подойди, парень. Дело есть.
- У меня нет с вами дел, сэр, - отвечает он, подходя.
- Зайди, - перед ним распахивают калитку.
Как во сне, нет, как снова в "чёрном тумане", как тогда в имении, он идёт за стариком. Да, это старик. Шаркает, кашляет. И совсем маленький, до плеча ему не достаёт. Холл.
- Подожди здесь.
Старик уходит и возвращается с... деревянным ящиком для инструментов. Как у Андрея был.
- Вот, держи.
Зачем это? Он берёт ящик и не глазами, а рукой, всей ладонью ощущает знакомую округлость ручки. Андреев?! Он недоумённо, словно просыпаясь, смотрит на старика.
- Парень этот, светленький, напарником твоим был, так ведь?
И он твёрдо отвечает:
- Брат.
- Ну вот, - кивает старик. - Бери. Инструмент свой - великое дело. Я знаю. И память тебе. О брате. А теперь иди. Иди. А то ещё увидит кто.
- Спасибо, сэр, - машинально отвечает он.
И уходит...
...Но ведь не приснилось. Вот он, ящик Андрея стоит у его ног. Он показывал дежурному у входа, а сам толком и не посмотрел, что там. Но даже если инструменты заменили чем-то негодным и ненужным, то сам ящик тот же. Память. Эркин судорожно сглотнул, не открывая глаз. Спасибо вам, сэр, спасибо.
И ещё было...
...Он уже идёт по Мейн-стрит, всегда запретной для цветных, и его снова окликают.
- Постойте.
Он опять послушно останавливается и оглядывается. Белая женщина. Старая. Что ей надо?
- Я видела вас... с Джен. В Гатрингсе. В парке.
О чём это она? Гатрингс, парк?
- Вот, возьмите. Я уверена, что вы встретитесь.
Он смотрит на неё, видит, как шевелятся её бесцветные тонкие губы, слышит слова, но доходит до него как-то смутно, обрывками.
- Джен столько перенесла... я уверена, вы всё поймёте и простите...
Он должен прощать Женю? Она сумасшедшая? Или это у него самого крыша съехала? О чём это она?
-... уезжайте. Я видела его... Теперь ему понадобилась дочь, такие ни перед чем не остановятся... Возьмите, отдадите Джен, там я всё написала...
Он берёт конверт, который она ему протягивает, засовывает в карман и машинально повторяет:
- Спасибо, мэм.
Она что-то отвечает, и он уходит...
...Эркин тронул карман куртки. Да, конверт там. Письмо. Зачем оно ему? Он же неграмотный. Но... но если это правда, и Женя жива... Нет, нельзя, если обман - он не выдержит. А ему нужно найти Алису.
- Мороз! Кто тут Мороз?
Эркин вздрогнул и вскочил на ноги.
- Ты Мороз?
Перед ним стоял русский в форме с красной повязкой на рукаве.
- В первый кабинет.
- Иду.
Эркин подхватил ящик и пошёл через двор к уже знакомой двери.
Лейтенант встретил его такой радостной улыбкой, что у Эркина замерло сердце.
- Ну, Мороз, тебе везёт. На встречном запросе оказался. Живы твои и тебя ищут. Сейчас они в окружном фильтрационном. Держи направление и бегом в гараж. Сейчас как раз машина подходящая есть. Я позвоню, чтобы тебя поближе подбросили. Счастливо тебе, беги.
- Сп-пасибо, - у него вдруг стал заплетаться язык.
- Давай, Мороз, во двор и налево, там гараж. Беги. Направление не потеряй, без него тебя в лагерь не пустят.
Непослушными руками Эркин запрятал листок в нагрудный карман. А как он ушёл из кабинета и добрался до гаража, он потом не мог вспомнить. Как в отключке был. Двигался, говорил, а ничего не понимал.
Очнулся только в кузове, когда уже и Джексонвилль остался позади. И тогда стал устраиваться. Переложил письмо из кармана куртки во внутренний - Женя пришила ему для бумажника - чтобы не намокло, сел поудобнее, надвинул шапку на лоб и поднял воротник у куртки. Дождь сыпал, не переставая. Эркин сидел у кабины и бездумно следил, как убегает назад тёмно-серая блестящая от воды дорога. Вот и всё. Лейтенант сказал: "Твои". Алиса, девчонки... неужели... Женя... нет, если правда, если выжила... Сам "трамвай" он видел несколько раз, в первый - ещё в питомнике, мальчишкой. А вот выживших после такого... Пупсик ведь девчонка что надо была, всё при ней, смотреть приятно, а отвязали когда после всего... не узнал даже. Как подменили. А ведь на глазах привязывали. И недели не прошло, её в Овраг свалили, а Уголёк на следующую ночь сам себя кончил, повесился вроде. А Пупсик не в себе стала и тоже... Нет, лишь бы Женя, если она жива, он всё сделает, лишь бы жила. Лишь бы...
Машину так тряхнуло, что у него лязгнули зубы. Эркин протёр ладонью лицо и привстал, оглядываясь. Но смотри - не смотри, он не знает, куда его везут, совсем он ничего не знает. Всю жизнь в Алабаме прожил, а может, и в Луизиану его возили, он-то этого совсем не знает, Паласы всюду были, и все одинаковые. И зимой бродил, не глядя, не думая. Джексонвилль и Бифпит, ну, и Гатрингс - вот и всё, что знает.
Грузовик остановился, и Эркин перевесился через борт к кабине.
- Приехали?
- Держи карман шире, - огрызнулся шофёр. - Промоина впереди, гатить надо.
Эркин понял немного, вернее, ничего не понял, особенно про карман, но когда шофёр вылез из кабины с маленькой лопаткой, всё сообразил.
Вторая лопатка нашлась в кузове, а "гатить" оказалось не очень сложным делом: резать и ломать ветви и закидывать ими промоину. Ехавший в кабине офицер присоединился к ним. Гатили, мостили, толкали... Когда перебрались, шофёр посмотрел на Эркина и хмыкнул: