Эркин пел, сдерживая голос, но было так тихо, что он понял: его слушают и там, за стенами. У девочек расширены глаза, Женя прижала пальцы к губам. Он вдруг подумал, что никогда не пел Жене, что мог бы и другое что выбрать, но песня, сцепленные намертво друг с другом слова, уже не отпускала его. И лицо Андрея, подсвеченное ночным костром.
...Мы ушли в последний страшный путь.
И под белым снежным одеялом
Наконец мы сможем отдохнуть.
Не страшны нам вьюга и охрана,
Не догонит больше нас конвой.
Только ночью звёзды Хаархана
Засияют, встав над головой.
И только допев, Эркин как-то ощутил, что народу в комнате прибавилось, и увидел, что дверь открыта, а в проёме стоит комендант, а за его спиной толпятся люди. Эркина сразу обдало холодом, даже затылок заболел. Неужели... Но комендант молча смотрел на них. Женя налила в стаканчик сока и протянула ему. Комендант кивнул и взял стаканчик.
- Светлая ему память.
Выпил и ушёл. Не взяв ничего из еды. И даже не сказав, чтобы не забыли погасить свечу.
Свеча горела долго. Иногда в комнату заглядывали, и Женя наливала и угощала. Наконец, всё съели и выпили. Женя раздала печенье с тарелки Андрея.
- За него.
Осталось одно, круглое в белой глазури. Маша кивком показала на него.
- Птицам?
- Да, - кивнула Даша. - Так всегда делают.
- Эркин, - Женя взяла стаканчик Андрея, - погаси свечу.
Эркин наклонился и коротким выдохом задул пламя.
- Надо на землю вылить и птицам раскрошить, - сказала Маша.
- Да, - кивнула Женя. - Но это на могиле надо. А здесь... Сок выпьем. Каждый по глотку. За Андрея. И печенье так же.
- Да, - кивнул Эркин. - Так будет хорошо.
И вот Женя и девочки всё убирают со стола, суетятся, бегают ополаскивать стаканчики. Заглянула какая-то женщина и робко спросила Женю, что если не нужно, то не даст ли она вон ту баночку, и Женя отдала ей банку с нарисованным ананасом.
Эркин опять сидел в углу у двери, и Алиса, необычно тихая и серьёзная, устроилась у него на коленях. Но когда желающие обзавестись банками пошли косяком, она не выдержала.
- Мама, а коробочки?!
- Твои, твои коробочки, - отмахнулась Женя, снимая с тумбочек салфетку.
Эркин пересадил Алису на кровать и встал. Глядя, как он чуть ли не одной рукой поднимает тумбочки, расставляя их по местам, Маша рассмеялась.
- А мы-то мучились, ворочали их.
Рассмеялась и Женя, и Эркин понял: поминки закончились. Как сказал ему вчера вечером Грег? Живой должен думать о живых. Так. И только так.
Убрав в комнате и расставив стаканчики сохнуть на подоконнике, они вышли из барака во двор. Уже темнело, и у столовой собиралась обычная толпа. Эркин глубоко, всей грудью вдохнул холодный вечерний воздух и выдохнул. Алиса висела у него на руке.
- Женя, - Эркин, как просыпаясь, оглядывал двор, разгорающиеся над дверями и в окнах бараков лампы. - Ужинать пойдём?
- Ой, ну, совсем не хочется, - засмеялась Маша.
- Алиска, хочешь есть? - спросила Даша.
- Не-а, - замотала головой Алиса.
- Ещё бы, столько сладкого, - улыбнулась Женя и посмотрела на Эркина. - А ты?
Эркин улыбнулся и покачал головой. Конечно, жаль пропадающего талона, но... не ломать же компанию, а есть и в самом деле не хочется. Даже не так. Не хочется перебивать сладкий вкус во рту.
Они не спеша шли по лагерю. Алиса по-прежнему держалась за его руку. Когда на их пути попадалась лужа, она поджимала ноги, и он на весу переносил её. Было тихо и очень спокойно. Встречные, спешащие к столовой люди здоровались, с необидной улыбкой оглядывая Эркина. Ну, понятно, цирк, как говорит Фёдор, получился громкий, на весь лагерь.
Так дошли до ворот и повернули обратно. Даше и Маше завтра рано вставать. Собраться, то да сё.
- Девочки, половину набора себе возьмёте, - сказала Женя.
И Эркин, мгновенно сообразив, кивнул.
- На память. Об Андрее.
И тогда Маша с Дашей согласились.
Они вернулись к женскому бараку. Как обычно, Эркин попрощался с ними уже привычным:
- Спокойной ночи.
- Спокойной ночи, Эркин.
Когда за Женей закрылась дверь, Эркин пошёл к себе. Он вдруг почувствовал, что устал. И как-то только сейчас подумалось, что песня про Хаархан и боком может выйти. Но... Андрей мёртв, он уже и следователю в тюрьме, и парням в госпитале, и... и кому-то ещё говорил, что Андрей лагерник. Ладно, спросят - отвечу.
Эркин вошёл в свою комнату. Никого ещё нет, все на ужине. Он, не включая света, повесил куртку, разулся, смотал портянки и лёг поверх одеяла. Полежит немного...
- Сумерничаешь?
Эркин вздрогнул и зажмурился от ударившего по глазам света, сел на кровати. Грег? Да, Грег.
- Нет, так прилёг.
- Понятно, - кивнул Грег, снимая и вешая шинель.
Говорил он по-английски, и Эркин вежливо отвечал на том же языке.
- Помянул брата, значит?
- Да, - кивнул Эркин, чувствуя, что это только вступление.
- Слушай, - Грег остановился перед ним. - Ты... я слышал, пел... про Хаархан...- Эркин молча кивнул. - Ты... ты откуда эту песню знаешь?
- От брата, - Эркин снизу вверх глядел на напряжённое и какое-то... умоляющее лицо Грега. - А что?
- Он... он что, был... там?
- В лагере? - Эркин встал. - Да, он лагерник, - и повторил: - А что?
- Слушай... у меня... понимаешь, у меня... брат младший там... в лагере исчез, сгинул.
- Что? - потрясённо переспросил Эркин. - Как это?
- Так, - Грег отвёл глаза, отвернулся даже. - Дезертировал он и, дурак, сосунок, домой прибежал. Его и взяли... на глазах у матери. У неё инфаркт, сердце разорвалось. И всё. Понимаешь?
- А... ты?
- Я на фронте был. Помотали меня, конечно, все звания мимо, награды долой и в штрафняк. А там... ладно, - Грег сглотнул и повернулся к нему. - Не обо мне речь. Может... может, твой брат рассказывал... Ник Торманс. Мы Тормозовы были, это в Империю Тормансами писаться стали, чтоб не цеплялись. Нет? Не слышал? Николай Тормозов.
Эркин медленно покачал головой и, невольно извиняясь, сказал:
- Нет, не слышал. Про дезертиров брат говорил, что были такие, но имён не называл.
Стоя в дверях, Костя недоумевающе смотрел на них. Грег почувствовал этот взгляд, обернулся и тут же отошёл от Эркина, стал копаться в своей тумбочке.
- Вы чего? - спросил наконец Костя. - Мороз, ты чего на ужин не пришёл?
- Не хотелось, - пожал плечами Эркин.
- А, ну, поминки, понятно, - кивнул Костя.
- А раз понятно, чего спрашиваешь? - прорычал Грег.
Эркин достал мыльницу, взял полотенце и грязные портянки и в сапогах на босу ногу пошёл в уборную. Там уже начиналась обычная вечерняя толкотня. Многие, кому, видно, завтра уезжать, стирали много. Сашку и Шурку вытолкали взашей, чтоб не мешали своим баловством. Эркин сумел пробиться к раковине, быстро, но без суеты выстирал портянки и ушёл, столкнувшись на выходе с подмигнувшим ему Фёдором.
В комнате Костя, разложив на кровати нехитрые пожитки, укладывал их в потрёпанный армейский мешок.
- Ты едешь? - удивился Эркин, развешивая портянки на сушке.
- Ага, - весело ответил Костя. - В Центральный со всех лагерей съезжаются, может, и найду кого из своих. Запросы-то я отправил, ответы меня и там найдут.
- И много у тебя... своих уцелело? - спросил Анатолий.
- Ну, - Костя помрачнел. - Ну, про мать я знаю, что умерла, про отца тоже. Сестру я в распределителе потерял, она, может, и уцелела, братьев, нас четверо было, и она одна, ну, их тоже... по распределителям... Большие уже, так что имя с фамилией все должны помнить, - Костя тряхнул головой. - Может, кто и уцелел. Ну, и дядья там, тётки... У нас большая семья была.
Анатолий собрал свой мешок, поставил его на пол под кровать, разделся и лёг. И уже из-под одеяла сказал: