Разминувшись с Тимом, Эркин подошёл к своему отсеку и стукнул костяшками пальцев в стойку щита.
- Эркин? Входи, - сказала Женя.
Она, уже в рубашке, сидя на койке, расчёсывала волосы. Алиса спала. Эркин вошёл в узкое пространство между двумя двухъярусными кроватями и сел на койку Жени.
- Всё в порядке? - шёпотом спросила Женя.
Эркин кивнул и улыбнулся. А что с ним здесь может случиться? Конечно, в порядке. Он сидел и смотрел, как Женя быстро заплетала косу.
- Эркин, ты когда свою карту заполнишь?
Эркин покраснел и потупился. Сегодня он опять так и не решился войти в медицинский корпус. Не смог. Женя отложила гребень и пересела поближе, мягко положила руку ему на плечо. Эркин ещё ниже склонил голову и вдруг, как упав, прижался лицом к её коленям. Женя гладила его по голове и шептала:
- Эркин, милый, я всё понимаю, но это же надо. Ну, хочешь, я с тобой пойду...
Он молча мотнул головой и медленно выпрямился. В синем ночном свете его лицо казалось очень тёмным, щёки влажно блестели.
- Нет, - наконец выдохнул он. - Я сам. У... - он сглотнул, справляясь с собой, - у тебя и так много дел. Алису завтра к психологу?
- Да. С утра после завтрака.
Женя вдруг обняла его, прижав его голову к себе, и он замер.
Наверху шевельнулась, всхлипнула во сне Нюся. Она почти каждую ночь плакала во сне, никогда не просыпаясь. Но, зная и это, и то, что сверху она их никак не увидит, Женя и Эркин отпрянули друг от друга. Эркин разулся, снял рубашку, встал и легко подтянулся, лёг на свою постель, и уже под одеялом снял джинсы. Повесил их на спинку и уже окончательно вытянулся и завернулся в одеяло. Ладонь Жени легла ему на плечо, он повернул голову, коснувшись подбородком её руки.
- Эркин, я тебе чистое под подушку положила.
- Ага, спасибо.
- Спокойной ночи.
- Спокойной ночи.
Женя ещё раз погладила его по плечу поверх одеяла и убрала руку. Эркин повернулся набок и смотрел, как она наклонилась над Алисой, поправляя одеяло, а потом легла, закуталась в одеяло, подсунув угол под щёку.
Эркин снова лёг на спину, высвободил и закинул руки за голову. Завтра надо идти к врачам. Нет, он знает, что ничего страшного не будет, что это не сортировка, и даже обиняком вызнал, что на осмотре можно оставаться в трусах, и... и всё равно. Боится. Ни разу, да, ни разу он сам к врачу не подошёл. Подзывали, подводили, подтаскивали... Но... но это же надо. Пока он не пройдёт всех врачей, пока ему не заполнят его карту, он не сможет пойти к этому... психологу. И только после собеседования, тестов и заключения можно будет идти в отдел занятости, определять место. Надо. Он трусит, а из-за него Женя тут мучается. Так бы... ладно, завтра сразу после завтрака и пойдёт. Сам себя за шиворот втащит. Через страх переступить надо. Надо. Не вечно же им тут сидеть и ждать, пока он смелости наберётся. И все говорят, что кто хочет, резину не тянет и места не перебирает, то за неделю управиться можно. Ну да, Даши с Машей они уже не застали, уехали те. Женя узнавала.
Снова всхлипнула Нюся. Он только и слышал её голос, что по ночам, когда она плакала во сне, да ещё в самый первый день, когда, пока он ходил в уборную, её к ним подселили. Он, возвращаясь, вошёл в их отсек и тут же вылетел обратно от её испуганного визга. С тех пор он и стучится прежде, чем войти. А так-то... что там было у этой худющей нескладной девчонки, как она осталась одна, чего нахлебалась в свои тринадцать лет... он не знает и знать ему не хочется. Она - подселенка, а они - семья. Ладно, надо спать. Эркин вздохнул, потянулся под одеялом, не открывая глаз. Ладно. Завтра он это сделает. Что будет, то и будет. Врачи русские. Это ж не питомничные, не паласные, совсем другие врачи. Тогда, на сборном, зимой... как её звали? Да, Вера Борисовна, она его смотрела. Впервые он тогда услышал:
- Ты нормальный здоровый мужчина.
И этот врач, в госпитале, Юрий Анатольевич, это же сказал. А смотрели оба его голым, без всего. Так что здесь, может, и обойдётся. А та, метисочка, в промежуточном, ну, это не осмотр толком и был, только рубашку снимал. А здесь... ладно. Надо - значит, надо. Женя всё прошла, и Алиса... Нет, конечно, нельзя, чтобы Женя с ним по врачам ходила, его ж тогда засмеют, хоть из лагеря сбегай. И так Фёдор уже... высказывается, что он без Жени шагу не ступит и дыхнуть не смеет. Язык у Фёдора... как у Андрея. Такая же язва. Ладно. Хуже приходилось. Выдержал тогда, выдержит и сейчас.
Эркин повернулся набок, лицом к щиту, поёрзал, устраиваясь. Ну всё, хватит. Надо спать
* * *
И снова он медленно всплывает со дна, ощущает себя. Всё, что было до этого, это был сон. Страшный нелепый сон. Сейчас он проснётся и расскажет свой сон маме, Ане с Милой, нет, Ане и Миле он расскажет другое, выдумает, особенно Миле. Она ещё маленькая про такие страхи слушать. Что-то его будить не идут, сестёр не слышно. А ведь уже светло, он же чувствует свет сквозь веки.
Он медленно открыл глаза, огляделся. Та же комната. Выходит, не снилось? С третьей попытки удалось сесть. Тело подчинялось нехотя, будто... будто всё забыло, и каждое движение приходилось сначала продумывать. Он зажмурился, потряс головой, вроде, полегчало, и снова огляделся. Уже внимательно. Так, это получилось. Теперь дальше.
Осторожно, медленно, маленькими рывками он встал и подошёл к той двери, откуда вышла тогда странная женщина. И чего испугалась? Голых, что ли, не видала? Осторожно тронул ручку. Заперто. Его снова качнуло, но на этот раз он удержался на ногах. Заперли, значит? Ну-ну... А вон та дверь? Тоже?
Эта дверь отворилась сразу, и он оказался в... ванной? Да, вот ванна, душ, раковина, зеркало, унитаз... Зеркало... Узкое высокое зеркало от пола до потолка. Он шагнул к нему и оторопело заморгал. Но это же не он!
Из зеркала на него смотрел голый высокий мужчина, растрёпанный, весь покрытый рубцами и шрамами, с торчащей на щеках и подбородке щетиной. Он машинально провёл ладонью по щеке. И тот, в зеркале, сделал так же, и так же удивлённо посмотрел на свою ладонь. И на руку. А у того, в зеркале, над левым запястьем татуировка, синяя, несколько цифр в ряд. А у него? Он посмотрел на свою руку. Да, вот он, его... номер... Номер? Это его номер... Значит, он... Синий номер ставят заключённому, нет, осуждённому на пожизненное для гарантии изоляции... изоляционный лагерь... лагерник... Он - лагерник? Он, Серёжа Бурлаков и этот страшный лагерник в зеркале - одно и то же?! Нет! Как это?! Но он уже понимал - как. Уже всплывали, звучали голоса, выстрелы, лай собак, плач Милочки, отчаянный крик Ани, страшное лицо матери, и ещё лица, лица, кровь, летящая в лицо мёрзлая земля... Он со стоном обхватил голову руками, вслепую как-то добрёл до кровати и рухнул на неё.
Услышав стон, Элли рванула дверь, забыв, что сама заперла её снаружи, боясь, что... этот вырвется. Наконец она справилась с замком и вбежала в спальню. Он лежал ничком на кровати поверх одеяла, закрывая руками голову, как от удара. Элли осторожно подошла к нему.
- Парень... ты как? В порядке?
Он медленно убрал руки, приподнялся на локтях, и Элли увидела его лицо. Ничего детского, мягкого... жёсткое, даже злое лицо, настороженные глаза.
- Кто... ты?
Она перевела дыхание. Он говорит по-английски и вполне осмысленно.
- Я Элли. А ты... - она запнулась.
- А я кто? - требовательно спросил он.
- Ты... ты был болен, - Элли неуверенно улыбнулась.
Он не ответил на её улыбку, глядя по-прежнему настороженно и требовательно.
- Ты... ты ляг, укройся, - Элли попробовала перевести разговор. - Тебе ещё надо лежать. А потом я принесу тебе поесть, хорошо?
Он медленно кивнул.
- Отвернись.
Она пожала плечами и встала спиной к кровати. Неужели он её стесняется? Глупо, она же ухаживала за ним все эти дни. Но... но если он этого не помнит... Она не додумала.
- Элли, - позвали её.
Она обернулась. Он уже лежал под одеялом на спине, укрытый до подбородка.
- Что? Хочешь пить?
- Да, - медленно ответил он. - Дай... воды.