Жариков тряхнул головой. Было, всё было. Тяжелее всего пришлось первым. Крис, привязанный к кровати, бешеным ударом головы отбивает руку с лекарством, выплёвывает насильно засовываемые в рот таблетки и кричит:
- Я уже горю, зачем это?! Будьте вы прокляты...!
...Да, теперь понятно, что все таблетки парни воспринимали как "рабочий набор" в Паласе. И если сопоставить, совместить панический страх парней перед врачами, то слова Шермана, что спальники сделаны, и строки из книги... картина получается весьма впечатляющая. Если бы этот портфель был в нашем распоряжении зимой... может, и тех летальных бы не было. Юридически это недоказуемо, но те, болевые летальные, и депрессивные суициды тоже на совести Рассела.
У двери кабинета дремал, сидя на корточках и привалившись спиной к стене, Андрей. Нет, сегодня точно - день неожиданностей.
- Андрей, - тихо позвал Жариков.
Андрей поднял голову, улыбнулся и встал.
- Я ждал вас, Иван Дормидонтович.
- Вижу, - кивнул Жариков. - Что случилось?
- Я, кажется, понял, Иван Дормидонтович, ну, что с Чаком и Гэбом.
- Интересно, - улыбнулся Жариков. - Ты что, заходил к ним?
- Нет, я думал, - Андрей вздохнул, входя следом за Иваном в его кабинет. - Двойку по русскому получил. Из-за этого.
- Понятно. Ну, и до чего ты додумался? - Жариков постарался, чтобы насмешки в голосе не было.
- Мы горим потому, что нас кололи, - начал Андрей, перемешивая английские и русские слова. - Куда кололи, там и горим. Но нам ещё показывали. Горящего. И говорили, что вот что, дескать, с вами будет. И... и делали нам, ну, три дня не дают работать. Мы уже ждём, что загорится. А когда ждёшь, так оно сразу начинается. Боль, конечно, есть. Но мы ещё ждём её. И боимся. А их не кололи, ни Чака, ни Гэба. Им только сказали. Внушили. Вы нам про гипноз рассказывали, помните? Давно.
Жариков, внимательно слушавший Андрея, кивнул, ожидая продолжения.
- Ну, так перевнушите им. Ну, что ничего этого у них нет. Сами они этого не пересилят. Слайдеры, помните их? Они пересилили, потому что друг о друге думали, они нам рассказывали. Как по очереди вставали, снег друг другу со двора носили. Приложить, поесть. Откачивали друг друга. Мы из "чёрного тумана" только на этом вставали. Ну, - Андрей покрутил рукой, - мысль им нужна. Чтоб сильнее боли была. Внушите им что-нибудь.
- Та-ак, - Жариков с улыбкой оглядел Андрея. - Это ты, конечно, хорошо придумал, но...
Андрей сразу сник.
- Но не то, да?
- Не совсем. Я не знаю, как им внушали. И поэтому не могу... перевнушить.
Андрей разочарованно вздохнул и встал.
- Ошибся я, значит. Извините, Иван Дормидонтович.
- Нет, не ошибся. Ты... ты просто недостаточно знаешь. Но мыслишь правильно.
- А что толку? Мыслю правильно, а решение ошибочное, - Андрей безнадёжно махнул рукой и побрёл к двери. - Только вам помешал.
- А зачем вас кололи? - небрежно спросил Жариков, когда Андрей был уже у двери.
- Семя убивали, - как о само собой разумеющемся ответил Андрей и обернулся. - Больно это очень. Как в горячку. И распирает так же. Спокойной ночи, Иван Дормидонтович.
- Спокойной ночи, - машинально ответил Жариков и обессиленно сел за стол.
Опёршись локтями на столешницу, он закрыл ладонями лицо и застыл. Вот оно! Как замковой камень скрепляет свод - когда-то его учили выкладывать печные и каминные своды - и держит его без цемента и прочего собой, своей тяжестью, так и здесь. Убивали семя. Деформация сперматогенеза. Завершающая стадия соматических изменений... Существа, сексуальные маньяки, нелюди... Вы - нелюди, вы - кто делал это, придумывал, разрабатывал, воплощал... Вы! Ох, недаром был принят Запретный Пакт. Кто ему рассказывал о Шермане? Да, Николай Северин, Никлас. Он допрашивал того индейца-спальника. И фотография доктора Шермана привела парня в стрессовое состояние... Нет, сейчас ни записывать, ни читать, ни даже думать невозможно. Нет, записать надо. Отрешиться от всего, стать бездумным автоматом и зафиксировать. А завтра перечитать записанное и уже тогда думать. К Чаку и Гэбу тоже завтра. Чёрт, нет времени раскручивать Шермана. А спешить с ним нельзя, там, похоже, так же... внутренняя программа стоит, со своим кодом и сигналом к самоликвидации. Но у Чака может начаться атрофия мышц. А парни как взялись за обоих. В начале... да, отчуждение, даже злорадство. Спальники и телохранители... привилегированные изгои рабской среды. Спальников презирают, а телохранителей боятся. И тех, и других ненавидят. Да, здесь прошедшее время ещё рано ставить. Хотя... Устроились же как-то те из парней, кто не захотел у нас работать... Материал по Грину и его "школе"... нет, читано-перечитано. Сейчас ничего оттуда не возьмёшь. Дьявольщина! Кто сейчас нужен, так это те двое. Индеец-спальник, как его, да, Мороз, и телохранитель, о котором рассказывал Гольцев. Хоть бросай всё к чёрту и рви в Атланту, в Центральный лагерь. Сутки на дорогу в оба конца и на контакт... энное количество суток. И столько же на беседу, и ещё на осмысление, и ещё на повторные беседы... А Чак с Гэбом будут лежать в психогенном параличе, а Рассел Шерман утрачивать остатки контроля над сознанием. Вот уж действительно... "заржавелая совесть сорвалась с предохранителя". Ох, когда такая беллетристика лезет в голову, то точно пора на отдых. Да, ещё же Аристов может припереться. За инструкцией. Ничего, милый, ты у меня всё прочувствуешь. От пупа и до печёнки.
Жариков сгрёб со стола и запер в сейф тетради и папки, захлопнул дверцу шкафа, футляром надетого на сейф - на многих пациентов вид сейфа действует нежелательно - оглядел кабинет и вышел в коридор. На часы он не смотрел. Сколько ему осталось на сон, интересовало Ивана меньше всего.
* * *
Они пили кофе в полупустой кухне. Остатки мебели вместе с домом продаст Харленд. Или выкинет. Но это его проблема. Конечно, они могли бы получить больше, значительно больше, но... Норма вздохнула. Для этого надо переехать в гостиницу и ждать, пока Харленд найдёт покупателя, продаст, получит деньги и уже тогда... недвижимостью после Хэллоуина не спешат обзаводиться, а уж в Джексонвилле с его славой...
- Ты что, мама? - улыбнулась Джинни. - Думаешь о Харленде?
Норма кивнула.
- Не жалей, мама. Я понимаю, что он нас обманул, но, - Джинни скорчила покорную гримасу, - но у нас не было других вариантов, мама. Мама, я ходила к отцу Эйбу. Отдала ему то, что мы отобрали. Он был очень благодарен и, - Джинни фыркнула, - благословил нас. Меня и тебя. Он уже собирает пожертвования для рождественской раздачи.
- Джинни, - задумчиво сказала Норма, - а отцу Джордану...
Джинни пожала плечами.
- Я не хочу, мама. Поступай, как знаешь, но я к нему не пойду.
Норма вздохнула. Ломая голову над проблемой: что делать со старой одеждой, ненужной утварью и посудой - набиралось много, продать это некому, да и не будут они этим заниматься - решили всё это пожертвовать, раздать. Конечно, решение неплохое, но Джинни и тут сделала жест... Всё в церковь для цветных!
- Джинни, мы же не можем так демонстративно... рвать с обществом.
- Почему, мама? Через два дня мы уедем. Там, - Джинни выразительно показала глазами на нечто, находящееся за стенами их кухни, - там мнение старых сплетниц уже не важно. Здесь, да, мы должны были сохранять отношения. Но... Вспомни, мама. Разве зимой отец Джордан помог нам? Разве на Хэллоуин он хоть кому-нибудь помог? Спас хоть одного гонимого? Нет. А сейчас? Он призывает к прощению.
- Отец Эйб, говорят, проповедует то же самое.
- Отец Эйб обращается к жертвам, а отец Джордан просит милосердия и защиты палачам. Нет, мама, я не пойду к нему. Но ты, - Джинни поцеловала её в щёку, - ты делай, как считаешь нужным.
Норма вздохнула.
- Джинни, то, что ты оставила, жертвовать уже неприлично.
- Потому я это и оставила, - рассмеялась Джинни. - Ох, мама, поверить не могу, что всего два дня осталось!
- Джинни, лагерь беженцев... не самое комфортное место.
- Ну и что?!
Джинни переполнял весёлый энтузиазм. Норма не могла не улыбаться, глядя на неё. Её девочка. Добрая, умная, смелая девочка. Как Майкл. Решение принимается один раз. И на всю жизнь. Решение уже принято и менять его они не будут. Норма тряхнула головой.