Он уже вошёл в темп, поймал ритм и тянулся на полном размахе, в прыжках, с переворотами, шалея от радости владения собственным телом, когда почувствовал на себе чей-то взгляд. И чуть не выругался в голос от досады. Хуже нет, когда разогреешься, и на махе остановишься.
Эркин плавно закончил упражнение, встал и оглянулся.
Она была в том же светлом плаще, что и тогда в автобусе. Стояла в дверном проёме - сама дверь валялась на полу - держась за косяки руками в тонких кожаных перчатках и смотрела на него, улыбаясь. Как ни в чём не бывало.
Эркин нахмурился. И чего этой... красотке здесь понадобилось? Вот принесла нелёгкая. Мужика или пацана он бы запросто шуганул. Хоть по-русски, хоть по-английски. А эту... ну, что с ней делать? Он поймал себя на том, что по привычке отвёл в сторону и вниз глаза, покраснел от досады на самого себя и буркнул:
- Ну и чего?
- Ничего, - ответила она тоже по-русски. - Продолжай, я посмотрю.
Ещё чего! Эркин сердито повернулся к ней спиной и стал заправлять рубашку в джинсы.
- Ну, что же ты? - сказала она. - Я хотела посмотреть. Никогда такого не видела. А у тебя очень красиво получается.
Эркин заправил рубашку, застегнул манжеты и взял свою куртку.
- Не цирк, смотреть нечего, - ответил он одной из фраз Фёдора.
- А ты не очень вежлив, - улыбнулась она. - Скажи, а вы все это умеете? Ну...
Она не договорила. Всё это время он стоял спиной к ней и повернулся на последней фразе. Она увидела его лицо, их взгляды встретились... И она поняла. Если она скажет, закончит фразу, назовёт вслух... он убьёт её. Ей стало страшно. И она беспомощно залепетала:
- Нет, я только хотела сказать, ты так красиво это делаешь, я хотела посмотреть, только посмотреть...
Эркин снова, как в автобусе, смерил её взглядом.
- Хахаля своего рассматривай.
Она ахнула, прикрыв рот рукой, глаза у неё испуганно расширились.
- А ко мне не лезь, - закончил Эркин.
Он впервые так говорил с белой, с леди. Она - леди, хоть и говорит по-русски, и, как все в лагере, ждёт визы. Её глаза наполнились слезами и тут же высохли.
- Какой ты грубый, - сказала она по-русски и перешла на английский. - Скотина ты, а не человек. Чурбан краснорожий.
Эркин удовлетворённо улыбнулся. Эти привычные с детства слова уже не имели над ним силы. Наоборот.
- А ну, ты... вали отсюда, шлюха вокзальная... - и ещё из богатого на эту тему словаря спальника-эла.
Она попятилась под его взглядом, неловко, едва не упав, повернулась и ушла.
Эркин, стоя на своём пятачке, напряжённо прислушивался. Когда её шаги затихли, он ещё раз обошёл остатки дома и, убедившись, что никого рядом нет и не было, а, значит, никто ничего видеть и слышать не мог, ушёл. Вот шлюха чёртова, не дала размяться. Ладно, её он шуганул, больше не полезет. А если она пожалуется... А кому? В комендатуру... Так он отопрётся, дескать не видел, не слышал. А если какому хахалю своему, то это уж совсем просто.
Кружным путём Эркин вернулся к жилым баракам. К столовой уже тянулись на дневное молоко дети. Алиса, увидев его, радостно подбежала, уцепилась за руку.
- На молоко пойдём?
- Пойдём, - кивнул Эркин.
Как и в том лагере, взрослых в столовую, когда там собирали детей, не пускали. Только матерей с совсем уж маленькими. Эркин довёл Алису до дверей, постоял рядом, пока девушка из комендатуры нашла Алису в списках и отметила.
- Ты меня подожди, - обернулась в дверях Алиса. - Ладно?
- Ладно, - улыбнулся Эркин. - Иди.
Он улыбнулся девушке и отошёл. На дворе у столовой в "молочный час" стояли, в основном, родители. Здесь шли разговоры о школах, детских болезнях, что кому сказал врач, а что психолог. Женя была уже здесь. Эркин сразу пробился к ней и встал рядом. Женя взяла его под руку, продолжая слушать рассказ немолодой женщины, как она дома занималась со своими мальчишками, чтобы языка не забывали. Общего разговора не было, так и стояли группами, парами, а кто и сам по себе. Мельком Эркин заметил, что Тим о чём-то тихо говорит с женщиной в синей куртке и сером платке. Но не обратил на это внимания. Да и... не лезь в чужие проблемы, так и своих меньше будет.
Наплакавшийся Дим спал крепко, и Тим с трудом разбудил его.
- Вставай, сынок. На молоко пора.
Дим сел в постели, протирая кулачками глаза.
- Па-ап, а что мне снилось...
И не договорил, хотя любил рассказывать свои сны. Тим подозревал, что большей частью сны выдуманы. Даже когда Дим плакал и метался во сне, жалобно кого-то звал, то проснувшись, рассказывал какую-то весёлую белиберду.
- Одевайся, Дим. Нехорошо опаздывать.
- Ага.
Дим, сосредоточенно сопя, оделся и пошёл в уборную умываться. Тим быстро привёл в порядок его постель. Значит, Диму снилась мать. Та, кого он выбрал себе в матери. Тим сокрушённо вздохнул. Ну, что он может тут сделать? С психологом, что ли, поговорить... а ну как скажут, что он не справляется с воспитанием ребёнка? Тогда Дима у него отнимут. Отправят в приют или... или передадут этой женщине. Тим задохнулся на мгновение как от удара, когда с размаху все весом бьют в грудь, в самый дых... Он помотал головой, перевёл дыхание частыми резкими выдохами. И когда Дим вошёл в их отсек, был уже спокоен. Что ж, иного пути сохранить сына у него, похоже, нет. Ради Дима... да, ради Дима он на всё пойдёт.
- Готов? Тогда пошли.
- Ага, - согласился Дим, испытующе глядя ему в лицо.
Вместе они прошли по проходу между отсеками, вышли из казармы. Дим завертел головой по сторонам, кого-то выглядывая. Хотя... почему кого-то? Тим отлично понимает, кого. А вон и они. Ждут их? Неужели...? Да, так и есть.
Катя, увидев Дима, побежала к нему, таща за собой мать, схватила Дима за руку. Тим с удивлением отметил, что и у Кати, и у её матери глаза заплаканы.
И, как и на обед, они пошли к столовой вместе. Катя и Дим впереди, держась за руки, а Тим и Зина сзади. У дверей столовой Дим сам гордо заявил:
- Дмитрий Чернов.
- Катя Азарова, - тихо сказала Катя.
Девушка в форме сержанта отметила их в своих списках. Входя в столовую, Дим обернулся и, встретившись глазами с отцом, улыбнулся ему. Тим ответил ему такой же улыбкой.
Когда дети ушли, Тим и Зина, не глядя друг на друга, но по-прежнему рядом, отошли чуть в сторону и остановились. Зина теребила свисающий на грудь угол платка. Тим вытащил сигарету, но не закурил, мял её в пальцах.
Первой заговорила Зина.
- Катя плакала так, весь тихий час проревела. Что, значит, она плохая, что из-за неё... что, - Зина вздохнула, - отказались от нас.
- Нет, - сразу ответил Тим. - Нет, это не так.
- А что я ей скажу? - словно не слыша его, снова вздохнула Зина.
- Она... Катя хорошая девочка, - Тим тщательно подбирал русские слова. - Дим мне говорил о ней. Много говорил.
- А Катя мне. У неё только и разговоров, что о Диме и... и о его папке, - Зина неуверенно улыбнулась.
И столь же неуверенно Тим ответил на её улыбку. И Зина решилась:
- Так скажи правду, ладно? Я не обижусь, ничего такого, я знать хочу. Почему ты отказываешься? Чем мы не угодили тебе?
Она смотрела на Тима открыто и требовательно. И он ответил так же открыто.
- Я негр, а вы белые.
- Так... - Зина потрясённо расширила глаза, - так ты из-за этого...? - и перешла на английский. - Так я же условная, а Катя... - она запнулась.
- Недоказанная? - удивился Тим.
- Хуже, - Зина отвернулась, смаргивая слезу. - Ей... ей даже сомнительного не хотели ставить. Я же... - и совсем тихо, еле слышным шёпотом: - я её из выбракованных, считай, что из Оврага унесла.