- Чего? - Не понял Эркин. - Ты о чём?
- Ну, здесь. Тебе ж больше трёх дней без траха нельзя. Загоришься.
- Смотри, какой ты грамотный, - усмехнулся Эркин. - А я перегорел.
- Врёшь, - Тим недоверчиво оглядел его. - Я ж знаю. Сначала орёте, потом как... как куклы тряпочные лежите. Насильно кормить надо, а то загнётесь.
- Знаешь? - Эркин быстро шагнул к нему вплотную. - Откуда?
- Тренировали нас на таких, - твёрдо ответил Тим и, помедлив, добавил: - И сам горел.
- Вы что? - изумился Эркин. - Тоже горите? У вас-то что?
- Руки. Сначала болят, потом отнимаются. Ну, а там всё, конец.
Эркин присвистнул.
- Ни хрена себе! И как ты выскочил?
Тим пожал плечами.
- Не знаю. Я... Дима встретил, ну и... само собой как-то. А ты?
- Я на скотной работал. И тоже... само собой, - Эркин тряхнул головой. - Ладно, неохота вспоминать.
Тим кивнул.
- Скажи только: давно горел?
- В двадцать.
- И как? Всё можешь?
- Всё, - твёрдо ответил Эркин и повторил: - Всё, что хочу. И как сам хочу.
- Значит, что? - Тим вздохнул. - Само собой?
- Само собой, - кивнул Эркин. - Ты не трепыхайся попусту. Ей, ну, твоей, не это же в тебе нужно. Для этого и так мужиков полно. Кому свербит, устраиваются. Знаешь ведь.
Тим кивнул. Он за эти дни и наслушался, и насмотрелся. Мужской и женский бараки, всякие развалины и укромные уголки в лагере... при желании место найти - не проблема. А то в город ушли, а что там и как там, никто и знать не будет. Главное - чтобы без шума обошлось. Без скандалов, драк и тому подобного.
- Знаю, конечно. И здесь, и в город ходят. Слушай, - Тим улыбнулся. - У тебя свадьба была? Ну, когда записывались.
- А-а, - Эркин вздохнул. - Мы же таились ото всех. В Гатрингс, там комендатура была, ехали порознь и возвращались так же. Ну а там... там парк, не парк, словом, - Эркин улыбнулся, - туда никто не ходил, вот там и погуляли немного.
Тим кивнул.
- Я в город ходил, купил кой-чего. Посидели, поели... Ладно. Поздно уже.
- Заболтались, - Эркин прислушался и негромко засмеялся. - Слышишь, тихо как.
- Слышу, - ответно улыбнулся Тим.
Они не спеша, как после тяжёлой совместной работы пошли к семейному бараку, разговаривая уже о другом и только по-русски.
- Ты место подобрал?
- Нет ещё. Женя, ну, жена моя...
- Понял.
- Ну, она сегодня в би-блио-те-ке, - Эркин передохнул после длинного слова, - смотрела, читала... А ты?
- Я только-только прошёл всё, ну и... женился. Теперь заново думать надо. Семья всё-таки.
- Да, один ты только за себя думаешь. Ты... у тебя как, без ограничений?
- Да. И у Дима. А вот... - Тим на мгновение запнулся, - у Кати не знаю. Слабенькая она.
Эркин сочувственно вздохнул.
В казарме уже горел синий ночной свет.
- Ну, бывай, мне сюда теперь.
- Бывай, - попрощался Эркин.
Большинство обитателей барака уже спали, в проходах было пусто, из-за занавесок похрапывания, тихие разговоры, поскрипывания коек, плач детей... - ночной шум.
Тим осторожно откинул занавеску и вошёл в свой отсек. Вроде все спят. Но он куртку расстегнуть не успел, как Дим сонно спросил:
- Пап, ты?
- Я, я, - улыбнулся Тим. - Спи.
И сразу рядом с его головой с верхней койки тихое:
- Тима... всё в порядке?
Тим повернулся и оказался лицом к лицу с лежащей на своей койке Зиной.
- Да, - шёпотом ответил он. - Всё в порядке.
- Ну, и слава богу. Ложись спать, Тима, поздно уже.
- Да. Я сейчас.
Зина вдруг подалась к нему и поцеловала. Их губы встретились, но всего на мгновение, и растерявшийся Тим не успел не то что ответить, но даже сообразить. Он растерянно потоптался между койками, снял и повесил куртку, взял полотенце.
- Я сейчас, - зачем-то повторил он и вышел.
В уборной он опять встретился с Эркином. Сняв рубашку и обвязавшись по поясу полотенцем, тот обтирался под краном. Увидев Тима, Эркин улыбнулся.
- Опять встретились.
- Ну, так куда деваться, - в том ему ответил Тим, занимая соседнюю раковину. - Тебя Фёдор за это водяным завёт?
- Ага, - Эркин растёр по груди последнюю пригоршню воды и стал вытираться. - И что в баню через день хожу, - Эркин усмехнулся. - Я б каждый день ходил, да...
- Да денег не напасёшься, - закончил за него из-под крана Тим.
- И это, - кивнул Эркин. - Спокойной ночи.
- Спокойной ночи, - улыбнулся ему вслед Тим.
Входя в свой отсек, Эркин привычно стукнул костяшками в стойку, но вошёл, не дожидаясь ответа. Поздно уже, они все спали, когда он умываться уходил. Бесшумно двигаясь, Эркин повесил полотенце и рубашку, разулся, залез на свою койку, уже привычно снял под одеялом джинсы, повесил их на спинку рядом с рубашкой и блаженно вытянулся. Ты смотри, ведь не работал, а устал. Надоела вся эта... суета. И Женя извелась совсем. Скорей бы уехать, осесть. Всё равно уже где, везде будет лучше... здесь... как в распределителе... лица мелькают, и не успеваешь даже сообразить: сразу бить или поговорить сначала. Нет, надоела ему эта - как по-русски? - да, халява. "На халяву уксус сладок", ага, как же! Ведь опять как раньше: лопай, что дают, и не вякай. Нет, все бумаги они оформили, надо выбирать место и ехать. Завтра Женя опять в библиотеку пойдёт.
Эркин вздохнул, поворачиваясь набок, потёрся щекой о подушку. И постель мягка, и пайка щедра, а обрыдло ему тут всё...
* * *
1996; 14.06.2013
ТЕТРАДЬ ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ
* * *
Чего он по-настоящему боялся, так это забыть. Не потерять память, а просто забыть. Неработающий орган атрофируется. Хочешь помнить - повторяй, упражняй память. Спасибо тебе, Старик. Кашляя, сплёвывая в тряпку кровяные сгустки, ты учил нас, малолеток, шакалят и волчат, заставлял оставаться людьми. И теперь, ложась спать и просыпаясь, он лежал, закрыв глаза, вспоминал. Дом. Маму, Аню, Милочку, отца... Школу. Лица учителей и одноклассников, склонения, таблицу умножения, стихи, скороговорки, правила... Тюрьму... Спецприют... Лагерь... Это вспоминать было тяжело. Он шёл сквозь эти воспоминания, как против ветра. Холодного, режущего глаза и горло, бьющего в грудь как дубинка. Тяжело, но надо. Снежная равнина... Город... Эркин, его первый настоящий друг, его брат... Перегон... Бифпит... Фредди...
- О чём ты думаешь?
Он медленно открывает глаза. Румяные щёки, блестящие голубые глаза, ласковая улыбка. Он поднимает руку и трогает золотистую мягкую прядь, накручивает на палец.
- Ни о чём... Так, дремлю...
Она смеётся и, наклоняясь, целует его. В щёку и в угол рта. Он обнимает её, прижимая к себе, целует в губы, в шею возле уха. Кожа у неё нежная, гладкая и чуть пушистая сразу. Как у персика. Да, давным-давно, в той, другой жизни Серёжа Бурлаков ел персики, и его губы, губы Андрея Мороза, оказывается, помнят это ощущение.
Андрей засмеялся и сел в постели, не разжимая объятий.
- Элли, милая.
Она обняла его за шею, поворачиваясь в его объятиях так, чтобы ему было удобнее расстёгивать её домашнее платье. Андрей целовал её грудь, соски, между грудей...
- Джек, милый...
Элли зажмурилась. Мягкие ласковые поцелуи гладили её тело. Как солнечные лучи летом на пляже. О мой Бог, как давно она не была на пляже. Ласковое тепло и медленно разгорающееся внутри пламя. И они сливаются вместе. Элли обхватила его плечи, твёрдые сильные плечи... он хочет, чтобы ей было хорошо, он думает о ней, а не о своём удовольствии, господи, какой он... нежный мягкий мальчик... мальчик... нет, он... он же всё делает, чтобы защитить её, он терпел выходки и издевательства Джима ради неё, господи, он же... горячее солнце путает мысли, она растворяется в нём, её нет, её больше нет, нет, нет...