Рассел дёрнул головой.
- Нет. Дело в том, что спальники панически боятся врачей. И особенно всего того, что связано с процедурами. От одного вида шприца... - он не договорил и махнул рукой.
- Почему?
- Вы, - Рассел твёрдо посмотрел ему в глаза, - вы ведь знаете. Вы прочитали те книги.
Он не спрашивал, а утверждал. Жариков, сохраняя доброжелательную улыбку, кивнул. И Рассел продолжил:
- Деформация сперматогенеза построена на инъекциях, весьма болезненных. Это формирует стойкий рефлекс. Отрицательное, ещё лучше болевое подкрепление всегда эффективнее. Наказание, - он усмехнулся, - всегда значимее награды. Вы ведь это знаете, доктор, а про рефлекторные реакции и их формирования не мне вам объяснять.
- Да. В чём-то вы правы. Но болезненный характер деформации в литературе не упомянут.
- Этому не придавали значения, - буркнул Рассел и закурил.
- Скажите, Рассел, ваш отец в своих исследованиях применял анестезию?
- Нет, - помимо воли Рассела в его голосе прозвучала отчуждённая горечь. - Он предпочитал естественную реакцию. Эксперимент должен быть чистым, - Рассел поглядел на Жарикова и энергично замотал головой. - Нет, доктор, он не был садистом. В клиническом понимании. Он... он - учёный, для него наука, научные интересы были превыше всего. Он не причинял страданий просто так, из прихоти. Он... - Рассел смял сигарету. - Я думаю, он даже не замечал чужих страданий. Если они ему не мешали.
Жариков кивнул.
- И ваших?
- Да, - Рассел резко встал, прошёлся по комнате и снова сел. - Учёный должен быть жёстким. Без жёсткости... мягкотелому в науке делать нечего.
- Жёсткость или жестокость? - мягко уточнил Жариков.
- Да, - Рассел тряхнул головой. - Вы правы, доктор. Я думал об этом.
- И что же? - искренне поинтересовался Жариков.
- Я не могу найти эту грань. Вернее, она между теорией и её применением. Открытия, ставшие основой оружия... Это наука, великолепная наука. И смертоносное применение. Разве учёный несёт ответственность за использование результатов своего труда? Тем более... всё может стать оружием. Мастер изготовил, нет, создал, великолепную хрустальную вазу. В пылу ссоры ревнивый муж ударил этой вазой жену по голове и убил её. Ни ваза, ни её творец не виноваты. Тем более, что ваза сама погибла, разбившись о глупую головку. Разве не так? Оружие и его применение - это деяния других людей, и ответственность должны нести они.
- Скажите, а были... отказавшиеся создавать то, что потом использовали, как оружие? - задумчиво спросил Жариков.
- Слабаков везде хватает, - пожал плечами Рассел. - Были, конечно. Некоторые, - он насмешливо фыркнул, - до самоубийства доходили. До попыток. Откачивали и ставили лаборантами. Либо ты работаешь в полную силу добровольно, либо тебя заставят это делать необходимым принуждением.
Жариков с интересом отметил, что интонации сменились, стали... заученными. Или внушёнными. Даже лицо изменилось, стало малоподвижным. Кажется, приближаемся к блокам. Надо чуть-чуть отступить.
- Да, проблема использования открытия и ответственности - очень интересна. Я знаю одного молодого человека, он любит рассуждать на подобные темы, его бы это заинтересовало.
- Вот как, - Рассел улыбнулся, снова став прежним. - Хотя... Об этом только и рассуждать в молодости. Пока нет личной ответственности.
- А как решал эту проблему ваш отец?
Рассел по-прежнему с улыбкой пожал плечами.
- Для него этой проблемы не существовало. Для него была только наука. Всё остальное... где-то там, отдельное, несуществующее, воображаемое. Допустимо, если не мешает. Для науки отец жертвовал всем.
- И вами? - грустно спросил Жариков.
Рассел запнулся, замер.
- Откуда... - он судорожно сглотнул, - откуда вы это знаете?
- Свидетели есть всегда, - пожал плечами Жариков. - Живы люди, помнящие вашего отца, слышавшие о нём.
- Вы говорите об объектах? Спальниках?! - догадался Рассел. - Да, конечно, отец много работал в питомниках, но об этом они знать не могли!
- Знали другие и говорили при них, не стесняясь, - просто объяснил Жариков.
- Да, я должен был это сообразить, - кивнул Рассел, - но я не думал, что это... что это настолько известно. Чёртовы болтуны! Да, всего не предусмотришь. Ни черта не знают, не понимают, но треплются, не думая, о чём, и не глядя, при ком, - он вдруг выругался и тут же виновато улыбнулся. - Извините, доктор, но... но мне бы не хотелось об этом, сегодня я к такому разговору не готов.
Рассел смотрел на Жарикова с таким же умоляющим выражением, какое он видел у парней. Да, сына доктор Шерман ломал, ломал, как спальников, телохранителей... всех. Здесь вполне явно не просто блок, а с замещением. Запомним, но пока трогать не будем.
Лязгнул замок. Оба вздрогнули и обернулись на звук. Солдат придержал дверь, и в камеру вошёл, катя перед собой столик с приготовленным инструментарием, очень серьёзный Крис. Но, увидев Жарикова, он улыбнулся. Радостной приветливой улыбкой. И Жариков улыбнулся в ответ.
- Больной Шерман, - серьёзно, даже строго, сказал по-английски Крис. - Приготовьтесь к процедуре.
Жариков кивнул охраннику, и тот вышел, закрыв за собой дверь. Рассел поглядел на Криса, Жарикова и пошёл к кровати. Крис очень деловито и тщательно приготовил шприц и стал набирать из ампулы прозрачную жидкость. Жариков старательно сохранял серьёзное лицо. А Крис, держа в одной руке иглой вверх шприц, а в другой смоченную спиртом вату, повернулся к Расселу.
- Больной, готовы?
Рассел, лежащий на кровати ничком со спущенными штанами, отвернулся к стене. Крис ловко сделал укол и вернулся к столику.
- Не вставайте. Ещё один, - смена шприца и повторение процедуры. И уже по-русски, глядя на Жарикова: - Иван Дормидонтович, ну как?
- Отлично, Кирилл. Ты молодец, - улыбнулся Жариков, тут же повторив сказанное по-английски.
Крис расплылся в счастливой улыбке и покатил столик к двери. Стукнул в косяк костяшками пальцев, и охранник открыл ему дверь. Жариков кивнул солдату, и тот опять оставил их вдвоём.
Рассел встал, оправил одежду. Взял сигарету, отошёл к окну и закурил.
- Ну как, доктор? Насладились моим унижением? - он старался говорить язвительно, но вышло жалобно.
- Вы считаете положение больного унизительным? - спокойно ответил вопросом Жариков.
Рассел стоял, прислонившись спиной к окну, и быстро нервно курил.
- Вы не хотите меня понять или...? Хотя, действительно... Скажите, весь этот цирк с медиком-спальником, неужели это для меня?
- Это не спектакль, Шерман. Они работают в госпитале.
- Кем?!
- Санитары, массажисты, уборщики. Желающие окончили ускоренные курсы и действительно медики, квалифицированный медперсонал.
- А по их основной специальности вы разве их не используете? - уже спокойно с деловитой заинтересованностью спросил Рассел. - Сексотерапия иногда творит чудеса.
- Да, я читал, - кивнул Жариков. - Но интимная жизнь человека является жизнью, только когда интимна.
- И что же? Вы разрешили им работать бесконтрольно? Да нет, доктор, вы же знаете, должны знать. Три дня сексуального воздержания и начнётся процесс... Это похоже на наркотическую ломку, это... или... нет, контроль необходим... Прежде всего для равномерного распределения нагрузки, для их же блага... они же начнут гореть, поймите... - Рассел замолчал, словно захлебнувшись.
- Они все перегорели.
И от этих простых слов он отшатнулся, как от удара.
- Что? Что вы сказали, доктор?! Все? Как это - все?
- Все, значит, все, - перебил его лепет Жариков. - Все до одного. Кто приходит делать вам уколы, кого вы видите на спортплощадке, все.
Рассел опустил голову. Постоял так, потом, пошатываясь, не дошёл, добрался до кровати и рухнул на неё. Жариков молча встал и пошёл к двери, стукнул в косяк, дождался, пока откроют, и вышел. Рассел не шевелился. Сейчас он хотел остаться один. Только это. И понимая, Жариков согласился. Да, так будет лучше.