Ему было так хорошо, так спокойно. Даже взгляд Нюси, то и дело задевавший его, не тревожил. А ведь он уже вот так держал Алису на коленях. У костра в Джексонвилле. Да, Чолли прав, ребёнок на твоих руках... это пережить надо...
...Вчера они долго трепались у пожарки. Чолли из-за чего-то завёлся, да, Стёпка Ухарь - странное прозвище, уши у мужика обычные - стал рассказывать, как гулял-погуливал, девок брюхатил, и ни одна не захомутала, свободен он... И Чолли сорвался.
- Это не свобода, а...! - он крепко выругался. - Ничего нет дороже детей! Дети - это свобода!
То ли Чолли русских слов не хватило, то ли... Стёпка Чолли забил, на смех выставил, а потом они как-то отделились, ушли к дальней пожарке, и Чолли заговорил:
- Сволочь он, дурак. Свобода... да гори она огнём, свобода такая, сволочь, такое слово поганит. Мне тринадцать было, меня из резервации увезли, длинный, работать может. Ну, и пошёл. Ты ж знаешь, коли перепродадут, срок заново мотаешь. Мне всё по хрену было. Паши - не паши, а срока не закончишь. Главное - не попадайся. Сколько я хозяев поменял... - Чолли выругался, - И купил он меня, мне уж... да, восемнадцать, а может, и больше, сволочь, гад белёсый, морда гладкая, глаза холодные. Я не чухнулся сначала, а он... подловил он меня, гад. Нет, понимаешь, ни в жратве, не в одежде особо не прижимал. Ну, в рабском само собой, но не голым, штаны, рубашка, сапоги, куртка с шапкой, даже портянки... ну, всё дал. Кашу с хлебом и кофе я получу. И спать... у него и рабы были, и батраки из угнанных, надзиратели, само собой, ну, и я. Так рабов в барак, у батраков... ну, как здесь, только похуже, а меня в отдельную каморку на ночь, под засов. Ничего так? Можно жить?
Эркин медленно кивнул.
- Где я был, там отработочных в рабском бараке держали.
- Во! Ну что, я и жил себе. Весной меня купили, лето отпахал, а осенью... у него кабинет был, позвал он меня, поставил и стал... костяшками на счётах щёлкать. Сколько я, понимаешь, отработать должен, и сколько он мне насчитывает. Этот день я плохо, вишь ли, работал, так этот день не в счёт. Это я куртку порвал - день долой. Это я два пайка выжрал - тоже день долой. И пошёл, и пошёл... - Чолли разразился отчаянной бранью. - Нет, всё видит, гад, всё знает, всё помнит. Я-то, дурак, радовался, что к доброму попал, плетей за всё лето, считай, ни разу не получил, ну, оплеухи не в счёт, да и не распускал он рук особо. Для этого надзирателей держал, ну и... ещё по-всякому. Он, гад, сволочуга, и говорит мне. Три года, дескать, это тысяча сто дней, отработаешь - отпущу, а за лето насчитал мне... семнадцать дней.
Эркин присвистнул.
- Ни хрена себе! Это как же так?
- А вот так! Он ведь ни плетью, ни кулаком меня не трогал. Он жратву, одежду, сон, мою, вишь ли, непочтительность, да всё в дни переводил и вычитал. Тысяча сто дней и по двадцать четыре часа в день, это сколько, а?
Эркин свёл брови, считая, запутался и тряхнул головой.
- Нет, больно много.
- Во! А он сосчитал, сволочь, гадина, чтоб ему... Двадцать семь тысяч рабочих часов я ему должен.
- С ум сойти! Это ж... подожди, ну по десять часов в день работать, это ж... две тысячи семьсот дней, а в годах... подожди, сейчас... семь лет и ещё тридцать девять дней. Ни хрена себе! У тебя ж три года отработки.
- Во-во. В года он мне не пересчитывал, я одно понял: взяли меня за глотку и держат. Двадцать семь тысяч, а мне за всё лето четыреста часов насчитал.
- Подожди, семнадцать дней по двадцать четыре - это... подожди, сейчас... это четыреста восемь часов.
- И тут обманул, - кивнул Чолли. - Нет, ты слушай. Ну, я и запахал. Он мне на Рождество ещё двести часов щёлкнул, смеётся, работай, дескать, старайся.
- Чего так мало?
- Холодно уже, так он за отопление вычитать стал. Ну, дом-то, где мы все были, крыло - барак, крыло для батраков, ну и кухня там рабская и прочее, он отапливался, вот за дрова и за прочее. Это ладно. Меня в конюшню к лошадям поставили, ну, и всюду ещё по мелочам. Только и сидел, что за жратвой, а лежал ночью в каморке. А весной... кровь у меня заиграла.
- Понятно, - кивнул Эркин.
- Я и слюбился с одной. Навроде того дурака Стёпки был. И ещё от злобы на хозяина. Он на этот счёт строг был, когда без его приказа. Одного чёрного так застукал. Ну и... - Чолли сплюнул.
- "Трамвай"? - глухо спросил Эркин.
Чолли покачал головой.
- Яйца ему отрезал. Овечьими ножницами. Ну, знаешь, овец стригут.
- Однако!
- Во-во. Всем, понимаешь, в назидание. А меня забрало. Ни хрена, думаю, не поймает он меня. На конюшне ко мне втихую не подойдёшь, кони, они не выдадут. А там настил сенной, сбруя внизу.
- Знаю, - кивнул Эркин.
- Ну вот. Она забежит ко мне, мы туда, раз два и нету нас, разбежались. Потом и другая, так же.
- Сразу с двумя? - ухмыльнулся Эркин.
- Нет, конечно, заметили бы. Так, какая забежит - с той и трахаюсь. Говорю ж, дураком был. Ну, и не досмотрел. Травинка в волосах у ней осталась. Он и выследил нас. Тихо вошёл, я и дёрнуться не успел. Так на ней и лежу. А он стоит и смотрит на нас. Ну что, говорит, кончай, чего остановился... - Чолли глубоко затянулся сигаретой.
Из темноты вышел и встал рядом с ними Тим. Чолли покосился на него, но промолчал, не прогнал. Не стал возражать и Эркин. Чолли перевёл дыхание и продолжил:
- Ну что. Встал я, штаны подтягиваю. Она встала рядом. Стоим, ждём... он так спокойненько: "И много их к тебе бегает?". Я молчу.
- Врезал? - спросил Тим.
Чолли кивнул.
- Он хлёстко бил. Пока я корячился, она и назвала. Вторую. Он меня сапогом под челюсть ткнул и говорит: "В баню. Лошадей уберёшь и в баню".
- Он так и сказал? - медленно переспросил Эркин. - Не в душ, а в баню?
- Ну да, - удивлённо посмотрел на него Чолли. - А что?
Эркин поймал внимательный взгляд Тима и отвёл глаза.
- Так, ничего. Ну и...
- Что ну, пошёл, конечно, куда я денусь. Пришёл. Сидит он за столиком таким, на столе ножницы. Овечьи. Те самые. И они обе уже голые, перед ним стоят. Он мне так пальцем показывает, чтобы я разделся и рядом встал, - Чолли жадно закурил. - Опять же куда денешься. Стою. Тут только увидел. Обе... с пузечками. От меня. Мои дети, понимаешь... - Чолли хотел выругаться, но всхлипнул.
Тим угрюмо кивнул и тоже закурил. Постояли молча, и Чолли опять заговорил.
- Ну, посмотрел он на нас и говорит. Что посмотрит, дескать, что выродится, а пока, говорит, пока походи ещё, потряси, а там видно будет. Ну и... чего там, в первый раз я сам, без приказа, на колени встал, сломался я, - Чолли снова всхлипнул. - Меня на ночь приковывать стали. Кольцо в стене и ошейник на цепи. И запор снаружи. И днём следили. Он, сволочь, дал им родить, а потом... потом лендлордов каких-то позвал и меня им... - Чолли выругался, - предъявил. Как раба. Нагишом. Я-то уже совсем смирным стал. И дети на столе. Лежат. Посмотрели они на них, на меня... И решили, гады...
- На случку отобрали, - понимающе кивнул Эркин.
- Тебя, что ли, красавчика, не отбирали на это?! - яростно посмотрел на него Чолли. - Ну и заткнись! Сам всё знаешь.
Эркин промолчал, опустив глаза. И быстрого взгляда Тима он не заметил.
- Знаем, - спокойно сказал Тим. - Я тоже через это прошёл. Много привезли?
- Двенадцать. Растравкой напоили, аж распирать стало. И... и пошёл. Как в чаду. День, ночь, ничего не помню. А потом... потом дал мне отлежаться и всё, опять я пошёл дни считать. А когда они затяжелели уже точно, их по свои лендлордам отправили, а меня опять в кабинет, и он, гад, мне сказал, что он мне, понимаешь, он мне сказал, что засчитает эти дни, понимаешь? Стёпка - сволочь! Дети - обуза, говорит, дурак, сволочь, мы ехали когда, Иван спросил, сколько детей у меня, так сколько? Уже четырнадцать, понимаете, а где они, по каким Оврагам лежат? Я ж... я ж не знаю даже, кого родили. Парни, девки... - Чолли отчаянно махнул рукой.
- Я тоже не знаю, - тихо сказал Тим. - Я даже не помню, сколько их было.
Чолли несколько раз вдохнул и выдохнул. Он не мог остановиться. И Тим, и Эркин понимали это и молча ждали. Уйти сейчас или перевести разговор... Чолли не заслужил такого.