Народу полно, но Владимира уже не видно. Эркин протолкался к выходу и пошёл к себе. Да, многие уже улеглись, но в некоторых отсеках ещё вовсю гуляли.
Женя с Алисой уже лежали и, похоже, спали, еда на столике была аккуратно сложена, а Владимир сидел на расстеленной постели и смотрел в окно, хотя в тёмном стекле мог видеть только своё отражение. Слабое, потому что свет в их отсеке уже выключен. Спали и двое на боковых полках напротив их отсека. Постель Эркина тоже была развёрнута. Эркин посмотрел на Женю, подтянулся и залез на свою полку. Стащил сапоги и после секундной заминки опустил их вниз под стол, рядом с черевичками Жени и ботиками Алисы. Смотал портянки и засунул их в сетку на стене, затем расстегнул пояс на джинсах и вытащил рубашку. Раздеваться дальше он не стал. За время жизни в лагере привык спать на простынях, да и не настолько тепло в вагоне. И наконец лёг, вытянулся на спине, натянув до подбородка колючее, чуть тоньше ковбойского, одеяло. И закрыл глаза. Ну, вот теперь действительно всё. Пронзительно закричал за окном гудок. Ну, вот и всё. Он ушёл, прорвался. Теперь уже Женя и Алиса в полной безопасности. Здесь им ничего не грозит. Мелко дрожала под ним полка, стучали колёса, где-то ещё пели, кто-то нудно и непонятно со слезами в голосе на что-то жаловался, а с другой стороны над чем-то смачно ржали. Но он всё равно слышал дыхание Жени и Алисы.
Кряхтя и постанывая, лёг Владимир. Кто-то, громыхая подкованными сапогами, прошёл мимо их отсека. Вагон успокаивался и засыпал.
* * *
Жариков закрыл книгу и откинулся на спинку стула. Время, конечно, позднее, и читано это уже многократно, но... всякий раз, когда так погано на душе, что не хочется жить, он берётся за эту книгу. И раньше это помогало. Но не теперь.
В дверь осторожно постучали. Жариков нахмурился: ему сейчас только этого не хватало, может, постоят и уйдут. Но стук повторился. Жариков обречённо вздохнул.
- Войдите.
И чуть не выругался в голос от удивления. Вошёл Андрей. Вот уж кого не ждал и не хотел видеть. Андрей стоял у двери, понурив голову.
- Ну? - наконец сказал Жариков.
- Иван Дормидонтович, - Андрей прерывисто перевёл дыхание, - я... я пришёл сказать... я не могу больше...
- Чего? - холодно поинтересовался Жариков, откладывая книгу. - Чего ты не можешь?
- Жить так.
В глазах Андрея стояли слёзы. Он явно старался сдержать их, не заплакать.
- Я знаю, за что вы на меня сердитесь, - Андрей всхлипнул. - Я знаю, я виноват. Новенький не при чём, это я всё придумал. Я хотел... Я хотел, как лучше... Я думал, это Новенькому поможет, ну, бояться перестанет. Он так боялся белых, этого... что ни о чём уже ни думать, ни делать ничего не мог. Он и в палатах поэтому не мог работать. Из-за страха. А этого... это же он Новенького на День Империи избил. Ну, я и подумал... Я виноват, я знаю. Я потом понял, что сам стал, как этот, как... как Большой Док.
До этих слов Жариков слушал относительно спокойно. Слезливые, по-детски лукавые объяснения, что не хотели, не знали, не думали, он за этот год выслушал немало и знал, что, в принципе, все эти слова отражали не раскаяние, а желание избежать наказания. Но вот последняя фраза... уже нечто новое.
Жариков встал и подошёл к Андрею.
- Ты это понял?
Андрей кивнул, отворачиваясь, и зажмурился, сдерживая слёзы.
- Ладно, - Жариков вернулся к столу. - Садись, поговорим.
Осторожно, словно по горячему или скользкому, Андрей подошёл к столу и сел, положив ладони на колени, понуро опустил голову.
Жариков ни о чём его не спрашивал, и он заговорил сам:
- - Я не знал, что он сын Большого Дока. Знал, что он Новенького на День Империи мордовал, а на Хэллоуин его арестовали, ну, в тюрьме у него крыша поехала, и его сюда отправили. Я... - Андрей стал перемешивать русские и английские слова, - я думал, он - обычный беляк. А Новенький и так... жил-дрожал, а его увидел... такой ни одну сортировку не пройдёт.
- Что-что?! - перебил его Жариков. - Ты это чего несёшь? Какие ещё сортировки?!
- Нет, Иван Дормидонтович, это... это не то, я понимаю, сейчас их нет, но... я же видел таких, их убивали. И Новенький таким становился. А сейчас... понимаете, он увидел, что беляк боится, его боится. Что он не слабее беляка. Он... он себя человеком почувствовал.
- Увидев страх другого?
- Да. Я понимаю, что вы о нас думаете, но это так.
- Вам тоже это было надо? - спросил Жариков.
Андрей поднял голову и твёрдо посмотрел ему в глаза.
- Мы видели их зависимость от нас. А на Хэллоуин увидели и страх. А кое-кто и в заваруху увидел, и ещё раньше... бывало. Да, это так. И... нет, не только это, - Андрей тряхнул головой. - Не только, нет. Мы же видели, понимали, нас спасали, лечили, но... нас. Попали к добрым хозяевам. Бывает. Редко, но бывает, повезло. Мы... мы оставались, кем были, рабами, спальниками, поганью рабской. Только потом, когда доходило, и тоже... нет, я путаюсь, простите. Я думал, Новенькому поможет.
- И помогло? - прикрывая иронией искренний и чуть ревнивый интерес, спросил Жариков.
- Да, - улыбнулся Андрей. - Он совсем другим стал, вы заметили? Он... он имя себе взял. И не Новенький теперь, а Новиков, Александр Новиков, Алик. И учиться начал всерьёз. Да, - Андрей нахмурился, - ему помогло, но... но я потом понял, это, ну, что я сделал, это тоже... по-рабски. Я таким же получился. На слабом силу свою показываю. Я же сильнее, ну, беляка этого. И вот получилось, что я... придумал и на человеке... нет, он получился материалом для меня. Я когда это понял... - у Андрея расширились глаза, - я спать теперь не могу, всё думаю. Иван Дормидонтович, что мне теперь делать?
- Ты сам эту кашу заварил, - Жариков и боялся перегнуть палку, и не мог сдержать накопившуюся за эти дни горечь, - сам и расхлёбывай.
- Я не знаю, - вздохнул Андрей. - Может... может, мне пойти к нему, извиниться...
- Думаешь, он примет твои извинения? - спросил с интересом Жариков.
Андрей снова опустил голову.
- Да, вы правы, Иван Дормидонтович, я для него... раб, он меня и слушать не станет, или подумает, что это вы мне приказали.
- Что приказал?
- Ну, прощения попросить, - Андрей невесело улыбнулся. - Нас всегда заставляли прощения просить, на колени вставать, руки им целовать, сапоги... все мы так... в ногах у них навалялись. Вы же помните, мы и здесь первое время так же... просили.
Жариков кивнул. Он помнил эти мольбы о пощаде, милостивом прощении. Не все, правда, вели себя так, но... Жариков встал и пощупал чайник. Чуть тёплый, надо подогреть.
- Сейчас чаю попьём.
- Спасибо, Иван Дормидонтович, - Андрей потёр лицо ладонями, взъерошил пальцами волосы, вздохнул. - Я не знаю, что мне теперь делать, как мне жить дальше.
- А остальные что говорят? - осторожно спросил Жариков.
- Они не знают, - просто ответил Андрей. Так просто, что Жариков понял: это правда. - А узнали бы, сказали, что молодец, всё правильно, жалко мало врезал. А если ещё узнают, что он сын Большого Дока... - Андрей даже головой покрутил.
- Как же вы с такой ненавистью к белым работаете в палатах? - спросил, садясь к столу, Жариков.
- Так это же совсем другое, - Андрей искренне удивился его вопросу. - Это же русские. Они защищали нас. Мы это понимаем. И... и не пристают они к нам, - Андрей сделал выразительный жест, от которого Жариков невольно покраснел. - Мы для них не спальники, и не рабы даже. А как они к нам, так и мы к ним. Я уже даже не замечаю давно, что они белые. Будто... будто мы одной расы. Только цвета другого, - и смущённо улыбнулся. - Ахинею несу, да?
- Да нет, не такая уж это ахинея, - задумчиво ответил Жариков.
Андрей вздохнул.
- Я вот Чаку завидовал, что он сумел отомстить. За себя, за других. А я... и вот попробовал. И только мне же хуже.