— Пап, ты чего? — позвал его тоненький голос.
Он медленно обернулся. У ближнего костра стоял голенький белокожий и светловолосый мальчик, весь грязный, в пятнах засохшей крови и копоти. И от этой грязи видимая кожа была особенно белой.
— Ты… — он с трудом шевельнул онемевшими губами. — Что ты здесь делаешь?
— Пап, я тебя ждал, ждал, — ответил мальчик. Он говорил по-английски странно, но понятно. — Я замёрз и греться пошёл. Иди сюда. Здесь тепло, и ветра нет.
Он медленно, как во сне, подошёл к мальчику. Тот схватил его за палец и потянул в проход между кострами. Острая боль сразу ударила в плечо и отозвалась в локте так, что он едва не закричал.
— Пошли отсюда, — выдохнул он, справившись с собой.
— Ага, — кивнул мальчик. — Сейчас мамка догорит, и пойдём, так?
— Нет, — он заставлял себя говорить медленно и тихо. — Мы уйдём сейчас.
— Ладно, — покладисто кивнул мальчик.
Он подвёл малыша к валявшимся на земле тряпкам.
— Возьми, оденься.
— А моё всё забрали, — ответил мальчик. — Я бабкину кофту возьму, можно?
Он кивнул. Мальчик отпустил его палец, натянул на себя какую-то рванину и тут же снова ухватился за него…
…Тим встряхнул головой и встретился с внимательным взглядом русского офицера.
— Простите, сэр, вспомнилось вот…
Гольцев медленно кивнул.
— Ничего. Я понимаю. Значит, там вы и встретились, и ты его забрал с собой.
— Да, сэр, — Тим судорожно сглотнул. — Сэр, вы ведь не отнимете его у меня? У него никого нет. Его мать и бабушка… остались там. Я не похищал его, сэр.
— Успокойся. Это что, — у Гольцева еле заметно напряглись глаза, — тебе угрожают этим? Что сына отнимут, да?
Тим молча опустил голову.
— Кто? — жёстко спросил Гольцев.
Тим молчал, и он резко повторил.
— Кто, что это за сволочь, ну?
— Сэр, — Тим поднял на него умоляющие глаза, — он же не виноват, что такие порядки. Он и так… покрывает меня.
— Та-ак, — врастяжку сказал Гольцев, — и что же это за порядки такие? Я о них ничего не знаю.
— Ну, дети без родителей должны сдаваться в приюты, а я укрываю, родителей его не ищу, и ещё… Ну, когда мужчина один, то ребёнка, мальчика, ему не оставляют… чтобы разврата не было, и вообще… вредного влияния… Я ему ползарплаты каждую неделю отдаю, чтобы он про меня хороший отчёт написал.
— И что он пишет? Правду? — сдерживая себя, спросил Гольцев.
— Нет, сэр. Врём, конечно. Про одежду, игрушки, фрукты там… Откуда у меня деньги на это? Хорошо ещё, мне на один талон полуторный обед дают, а когда и двойной. Вот, сидим, сочиняем вместе. Каждую неделю. Потом я подписываю, что ознакомлен и несу ответственность. Я все подписки дал.
— Какие подписки? — Гольцев сам удивлялся своему терпению и сдержанности.
— Ну, что по первому требованию родителей или законного опекуна верну ребёнка, что несу уголовную ответственность за плохое содержание ребёнка и дачу ложных показаний. Как положено, на бланках, с печатями.
— Подписки у тебя?
— Нет, сэр. У него. Он честно, сэр. Обещал никому не говорить и держит слово. Никто об этом не знает.
— Ещё бы он трепал об этом, — фыркнул Гольцев. — Так. Его ты называть не хочешь, твоё дело. Но слушай. Всё он тебе наврал. И называется это вымогательством, и положена за это тюрьма, — Тим потрясённо смотрел на него, приоткрыв рот. Гольцев встал, прошёлся по комнате, сбрасывая напряжение, и снова сел. — Теперь так. Ни копейки больше ему не давай, понятно. А начнёт возникать… отправишь ко мне. Я ему сам всё объясню. Ишь чего придумал, сволочь этакая. Так и скажешь ему. Все объяснения даст майор Гольцев. Запомнил? А если он с руками полезет… ну, отбиться ты, я думаю, сможешь.
Тим нерешительно кивнул. До него явно ещё не дошёл весь смысл сказанного, и Гольцев решил сделать перерыв. Посмотрел на часы. Да, как раз.
— Иди, пообедай, а потом договорим, ладно? — и, не дожидаясь ответа, встал.
Встал и Тим.
— Сэр, а… а работа как же?
— Я договорюсь, — весело ответил Гольцев. — Засчитают тебе это время.
— Спасибо, сэр…
— Иди, обедай, — и тут Гольцев сообразил. — Ты и сына для этого берёшь с собой? Ну, чтоб подкормить, так?
— Да, сэр, — улыбнулся его пониманию Тим.
— Ладно, иди. Потом договорим.
Гольцеву уже не терпелось начать действовать. Тип этот здесь, иначе бы он никак не мог держать слово, чтобы никто не знал. И самое главное — бланки. Имеет ха-арошие связи с канцелярией, или даже там и служит. Так что… В окно он увидел, как Тим идёт через двор, ведя за руку мальчика. Так, вошёл в столовую. Теперь… он выбежал из дежурки и сразу увидел курящего у бочки с водой Савельича, и рядом никого… удачно.
Подбегая, Гольцев быстро огляделся по сторонам. Все на обеде. Ещё удача.
— Дядя Серёжа, — Гольцев перевёл дыхание. — Тим давно на зарплате?
— Без подъездов давай, — Савельич оглядел его, усмехнулся. — Молод ты со мной в такие игры играть. Твой дед со мной всегда в открытую работал, а уж…
— Дядя Серёжа, мемуары потом. Слушай. Тима доят. И доильщик здесь. В хозяйстве. Взял парня на цугундер…
— Не тарахти, — перебил его Савельич, — что ты, как отец твой, за раз две ленты выстреливаешь. А потом отбиваться уже нечем, — сплюнул окурок в бочку, достал сигареты и позвал, не повышая голоса: — Родионыч, пойди сюда.
Непонятно откуда, а возможно, и прямо из воздуха возник и не спеша, вытирая руки ветошью, подошёл седоусый Родионыч, кивком поздоровался с Гольцевым.
— Чего тебе, Савельич?
— Послушай, Родионыч, тут у нас шустряк объявился.
— Ну-ну, — задумчиво кивнул Родионыч. — Послушаем.
Гольцев вдохнул, выдохнул и заговорил чётко, как на докладе.
Выслушав его, Савельич и Родионыч переглянулись.
— Ладно, — спокойно сказал Савельич. — Не бери в голову, майор.
— Разберёмся, — кивнул Родионыч.
И так как Гольцев хотел что-то сказать, повторил:
— Разберёмся.
Гольцев понял, что дело сделано и можно к этому не возвращаться. Он кивнул старикам и ушёл, предоставив им планировать операцию по выявлению и предотвращению самостоятельно. С этим всё. Теперь, чтобы с Тима не вычли. Ну, это элементарно.
…Серое… серое… серое… что это? Всё равно… это туман…
— Серёжа-а-а! Не уходи далеко, заблудишься-а-а-а..
Се-рё-жа… Кто это, Серёжа? Это я, Серёжа… Туман… И белые стволы… Белая кора и чёрные полоски…
— Что это, мама? Почему? А я знаю, вот и знаю! Я сам понял! Это покрасили! А краски не хватило, вот!
— Какой он ещё глупый, мама! А вот и глупый, а вот и не знаешь!
— Зачем ты его дразнишь, Аня? Это берёза, Серёжа. Она от рождения такая.
Бе-рё-за… Смешное слово. Дерево берёза. Дерево — оно, а берёза — она, почему? Анька смеётся над ним. Ничего, он вырастет и тоже посмеётся над ней… Туман… серый туман…
Элли привычным уже движением открывает ему рот и осторожно с ложечки вливает витаминное питьё.
— Вот так, ну и молодец. Сейчас губы вытрем. Вот так.