…Тим приподнял веки, посмотрел на спящего рядом Дима и снова закрыл глаза. Гранаты, "особенные" патроны, пистолет с глушителем и запасной глушитель он сдал. Как сказал Старый Серж: "от греха". Наручники сам давно выкинул. Отмычка… ну, это не оружие, лежит спокойно в инструментах. И осталось у него… пистолет с простой обоймой и нож-кинжал. В запечатанном пакете. Пакетом сдаст на въезде, пакетом получит на выезде. По разрешению. Разрешение в документах, вместе с новенькими правами и дипломом автомеханика. Там же его удостоверение и метрика Дима. А перчатки, пояс, ботинки… это же не оружие, а так… подручные средства. И об этом можно не думать. Хорошо бы, чтобы ему это и не понадобилось. Люди, конечно, не ангелы, но у Дима теперь есть три смены белья, полные смены: рубашка, трусы и носки. А ещё джинсы, тёплый свитер, пальто, хорошие крепкие ботинки, шапка. И у него самого… белья много, трое трусов, две рубашки — тонкая и плотная. И это не считая того, что на нём. Да ещё свитер и две пары носков. А ещё простыни, наволочки, полотенца, одеяла… Две недели назад ничего этого не было. Что у него, что у Дима только то, что на теле. Выстирал и сиди голым, жди, пока высохнет. А так летом ещё ничего, а в холода? За две недели купил больше, чем за год. И ели хорошо. И ни ему, ни Диму слова плохого никто не сказал. Не ангелы… нет, если в России вполовину так будет, то он выживет. И вырастит Дима. Ему одно нужно: чтобы его не трогали. Оставили его и Дима в покое.
— Эй, мужик!
Чья-то рука тронула его за плечо. Тим сразу напрягся, открыл глаза.
— Что?
Веснушчатый мальчишка, перегибаясь через проход, протягивает ему флягу.
— Глотнуть хочешь?
Тим нерешительно кивнул и повторил:
— Что это?
— Вода. Чай бы лучше, да поздно чухнулись.
Парнишка говорил по-русски и быстро, но Тим в общем его понял. И что сказано, и что его проверяют. На знание русского. И смелость. И… да всё сразу. Ну, ладно. Он тоже уже… обтесался. Свободе год скоро. Тим взял флягу, глотнул, обтёр горлышко пальцами и вернул.
— Спасибо.
— Слушай, — глаза у мальчишки по-кошачьи блестели. — Пацан твой?
— Да. Сын.
— Понятно.
— А ты чего? — вступил второй, сидящий у окна. — Ты чего, не в лагере был?
— Ну, на дороге тебя чего подобрали? — первый локтем отодвинул наваливавшегося на него второго.
Хотя их двое и говорят наперебой, но спрашивают об одном. И Тим отвечал сразу обоим.
— Я работал… в автохозяйстве. Русском. Туда заезжать — крюк большой.
— Ага, ага, — закивали мальчишки. — У нас, значит. Шофёрил, значит?
— Автомеханик, — улыбнулся Тим. — Но могу и шофёром.
— Хорошая работа, — уважительно сказали они в один голос.
Сидевший перед мальчишками рыжеватый мужчина развернулся к ним. Тим заметил шрам на подбородке, встретился с твёрдым немигающим взглядом зеленоватых глаз. "Стрелок, — сразу определил Тим, — прицельно смотрит".
— Затарахтели, будто что понимают, — сказал мужчина по-английски, улыбнулся Тиму и перешёл на русский: — Я Грег, Григорий Тормозов. А тебя как?
— Тим. Тимофей Чернов.
— И правильно, — кивнул мужчина, обмениваясь с Тимом рукопожатием через проход.
— А я Сашка, — влез угощавший Тима водой.
Мальчишку, сидевшего у окна звали Шуркой.
Обернулась и женщина, сидевшая перед Тимом, внимательно посмотрела на него — Тим сразу по привычке отвёл глаза — и отвернулась, не стала вмешиваться в разговор.
Тим обстоятельно, изредка помогая себе английскими словами, рассказывал, что работал на повременной, платили по неделям, с зимы ещё, а на Хэллоуин обошлось, хозяйство-то военное. Дим повернулся во сне, съезжая с кресла, и Тим прервал разговор, укладывая сына заново.
— Пап, ты здесь? — не просыпаясь, спросил по-русски Дим.
— Здесь, спи, — привычно ответил Тим.
— Сколько мальцу? — тихо спросил Грег.
Тим невольно смутился. Сам он об этом ни разу за всё время не подумал, Дим своего года рождения не помнил или вовсе не знал, номера на руке у малыша не было, и возраст Дима для метрики определил врач.
— Шесть, — ответил Тим, вспомнив слова врача.
Грег кивнул. На языке вертелся вопрос о матери мальчика, она-то где? Но даже Сашка с Шуркой понимали, что спрашивать об этом не стоит. Раз они вдвоём, раз мужик так умело, привычно умело управляется с мальцом, и зовёт во сне малец его, а не мать, значит, лучше не спрашивать.
Мерное покачивание всё-таки усыпило Эркина. Да и привык он спать в дороге. Сам не заметил, как закрыл глаза и заснул. Сонная тишина прочно установилась в автобусе. Если кто и разговаривал, то в полголоса.
Женя смотрела на спокойное, даже будто строгое лицо Эркина. Конечно, пусть поспит. Он так изнервничался за эти дни. Это у неё, в общем-то, минуты свободной не было, а у него… две недели, а вместе почти не были, всё время на людях, он всегда в напряжении, это кого другого его улыбка обманет, а она-то чувствует, господи, как хорошо, что всё уже кончилось, что они вместе, им дали визу, иначе бы их в списки не внесли, а там… там всё будет хорошо.
Она повторяла эти слова: "Всё будет хорошо", — как заклинание. Алиса не отрывалась от окна, хотя, что она могла высмотреть в бурой мокрой равнине с голыми, как обглоданными, деревьями, непонятно. Убедившись, что с Алисой всё в порядке, Женя снова повернулась к Эркину.
Спит. Странно, но… но она его никогда не видела спящим. При дневном свете. И вообще. Он всегда просыпался, стоило ей шевельнуться, даже просто посмотреть на него, а сейчас… и тут она заметила, что он… подсматривает за ней, а губы его дрогнули в еле намеченной улыбке.
Женя улыбнулась. Эркин сразу ответил ей улыбкой и уже открыто повернулся к ней.
— Я разбудила тебя?
— Ничего. А ты почему не спишь?
Женя пожала плечами.
— Не хочется, — успокаивающим жестом поправила Эркину воротник рубашки. — Всё будет хорошо, Эркин.
Он кивнул, коснувшись подбородком её руки.
— А ты поспи, — она погладила его по плечу и убрала руку. — Я не буду тебя больше тревожить.
Эркин улыбнулся и ответил по-английски:
— Слушаюсь, мэм.
И демонстративно закрыл глаза, даже всхрапнул. Женя тихо засмеялась, и под этот смех он снова заснул.
Разбудила его, как и всех, внезапная остановка. Эркин открыл глаза и рывком сел, не поднимая спинки.
— Опять кого берём? — спросил, не открывая глаз, Фёдор.
С мягким хлопком открылась дверь.
— Четверо, проходите, — сказал сопровождающий.
Три женщины непонятного возраста в тёмно-синих куртках — форма угнанных на работы отличалась от рабской одежды только цветом — и платках с узлами в руках пробирались по проходу к свободным местам, оглядываясь удивлённо и чуть испуганно.
— Ещё одно место, — крикнул наружу сопровождающий.
Женщины наконец уселись и теперь, как и все, напряжённо смотрели на дверь, ждали.
Сопровождающий вышел наружу, с кем-то — задним было не видно — поговорил и, вернувшись, сказал шофёру по-английски:
— Закрывайте, — и по-русски громко, чтобы все слышали. — Сейчас едем на пункт отдыха. По графику будем там через час, — и опять шофёру по-английски: — Поехали.
Автобусы разворачивались, выезжая из маленького лагеря. Эркин прислушался к загудевшему сзади разговору. Женщин расспрашивали: кто они, да откуда, да что за лагерь, — и, услышав, что везде одинаково, спросил Фёдора:
— Пункт отдыха. Это что?
— Увидим, — Фёдор зевнул и сел. — Первых, кого подбирали, к нам сели?
— Нет, — Эркин поднял спинку. Если через час остановка будет, то разлёживаться не стоит. — В первый.
— Не разглядел, кого?
— Мужик с пацанёнком, — ответили сидевшие впереди.
— Ага, — Фёдор зевнул и потёр лицо ладонями. — Пожрать, что ли? Ты как на это смотришь?
Эркин пожал плечами и посмотрел на Женю.
Та закивала и полезла в карман на спинке, куда, как и все, сложила их паёк, достала хлеб и колбасу, протянула Эркину.