Эркин мотнул головой.
— Она через трупы лезла. Бой был, — он впервые говорил об этом. — Свора эта, чтоб их…, в Цветной лезла. Мы палками, камнями отбивались, ну, и ножи у всех. У… одного пистолет был, у Мартина, он белый, но с нами пошёл. У него жену замордовали, насмерть… — у Эркина перехватило горло, он сплюнул, растёр окурок и долго закуривал новую сигарету, пока не успокоился.
— Ночью… во сне не кричит? — спросил Тим.
Так спросил, что Эркин ответил:
— Женя говорит, что, как я вернулся, успокоилась. Иногда только…
Тим кивнул.
— А мой ещё летом… и тоже иногда. Но с зимы помнит.
— Ничего, — Роман взял у Фёдора зажигалку, прикурил. — Обустроишься на новом месте, жизнь наладится, и забудет он всё.
— Плохое забывать надо, — улыбнулся Фёдор.
— А если помнится? — усмехнулся Роман.
— Ты что, над памятью своей не хозяин? — подчёркнуто удивился Фёдор.
Эркин и Тим одновременно покачали головами и быстро поглядели друг на друга.
Наступившую тишину нарушили голоса женщин, созывавших детей. Тим улыбнулся, слушая этот многоголосый зов.
— За своим пойду.
Остальные закивали. Конечно, кто же уложит мальца, как не он. Тим кивком попрощался и ушёл в быстро наступавшей темноте на детский звонкий гомон.
Обычно Дим сам бежал ему навстречу, но сегодня чего-то малыша не видно, и Тим встревожился. Не случилось ли чего?
— Дим! Ты где?!
И с облегчением услышал:
— Здесь я, пап.
Зашелестели кусты, оттуда вылезло что-то тёмное, но Тим уже угадал Дима и сердито сказал:
— Ты в порядке, Дим?
— Ага! — весело ответил Дим. — Пап, это Катька. Кать, а это мой папка.
Только тут Тим заметил маленькую, меньше Дима, девочку. Из-за повязанного поверх пальто платка она казалась очень толстой, но личико было маленьким и бледным.
— Катя! Ка-а-атя-а-а! — звал далёкий женский голос.
— Это мама, — шёпотом сказал девочка, попятилась и побежала от них на голос. — Ма-ама-а-а! Я здесь, мама!
Дим вздохнул ей вслед.
— У неё совсем фантиков нет. И камушков. Пошли, пап?
— Пошли.
Тим взял его за руку, и они направились к семейному бараку. Дим шёл вприпрыжку и рассказывал о своих делах. Тим слушал и кивал. Здесь, в лагере, Дима никто не обижал и не дразнил, малыш в первые же дни обзавёлся кучей приятелей и был счастлив. А больше Тиму ничего и не нужно.
— Ты дал Катьке фантики?
— Не дал, а проиграл, пап. В камушки. А то ей меняться нечем. Правильно?
— Правильно, — кивнул Тим. — Она лучше тебя играет?
— Не, я поддался. Ну, если просто дать, это же обидно, а так… — Дим, уцепившись двумя руками за кулак Тима, поджал ноги, перепрыгивая через лужу. — Ух, здорово!
Они вошли в семейный барак и из прокуренного забитого людьми холла свернули в свою казарму. Ещё горел полный свет, по проходам между отсеками пробегали дети и взрослые, хлопали то и дело двери уборных, десятки голосов сливались в сплошной гул. Проходы были слишком узкими, чтобы идти рядом, и Дим, по-прежнему вприпрыжку, побежал впереди Тима к их отсеку и первым нырнул за тяжёлую занавеску из пятнистой камуфляжной ткани.
Их отсек самый маленький, меньше невозможно. Двухъярусная койка, тумбочка вплотную к койке напротив занавески и вплотную к ней щит, отгораживающий их от соседей, а второй щит тоже вплотную с другой стороны койки. Тесно, конечно, теснее, чем в их комнатке в автохозяйстве, где они прожили две недели перед отъездом. Но Тим уже привык, вернее, приспособился. Тепло, есть бельё, своё он даже не доставал из мешка, нет, всё нормально.
— Давай, сынок, поздно уже.
Он снял и повесил свою куртку и пальтишко Дима.
— Ага, я сейчас. Пап, а у Кольки машинка маленькая есть, в кулак зажмёшь, а ездит. Он за неё двадцать фантиков просит и ещё все болтики. Это много?
Тим пожал плечами.
— Не знаю, — и улыбнулся. — Сам решай.
Дим задумчиво нахмурился, забавно сведя белые брови. Тим помог ему разобрать постель и раскрыл свою.
— Дим, забыл?
— Не, иду, — Дим взял полотенце, мыло и, волоча уже расшнурованные башмаки, побрёл в уборную.
Тим улыбнулся, снял со спинки верхней койки своё полотенце и пошёл за Димом.
Он поспел вовремя: Дим и белобрысый Никитка обстреливали друг друга водой, зажимая отверстие крана пальцем, благо, в уборной никого уже не было. Увидев отца, Дим отдёрнул от крана руку, а Никита мгновенно исчез. Тим даже не заметил куда, но его это и не интересовало. Рубашка и штаны у Дима мокрые, как он, скажи, под душем в одежде постоял. Если до утра не высохнут… запасных штанов у Дима нет.
— Пап, — начал Дим, — мы только чуть-чуть… я умоюсь сейчас…
— Ты уже мокрый, — перебил его Тим. — Вытирайся, иди и ложись. Я сейчас.
— Ага, — вздохнул Дим.
Тим редко сердился на него, никогда не кричал и не ругался, как это делали другие отцы — Дим на такое уже нагляделся за эти дни, да и наслушался всяких рассказов про ремни и прочее — но он и так отлично понимал отца. А сейчас отец прав. Ему хотелось дождаться отца, но он послушно побрёл обратно.
И к приходу Тима уже лежал в постели.
Тим проверил, хорошо ли он вытерся, укрыл поплотнее.
— Спи.
— А ты? Читать будешь?
Обычно, уложив его, Тим читал. Дим к этому привык ещё в автохозяйстве и спрашивал сейчас просто так. Ответ заставил его зажмуриться и зарыться в подушку.
— Нет. Я в гладильню пойду. А то тебе завтра выйти будет не в чем. Спи.
Взяв его мокрые штаны и рубашку, отец ушёл.
Все службы в лагере работали с восьми до восьми, но в прачечной и гладильной частенько задерживались, и Тим рассчитывал порваться к свободному утюгу. Минутное же дело. Чтобы успеть, он даже куртку надевать не стал и бежал так, как не бегал на тренировках, когда хозяин подгонял их пулями, стреляя под ноги.
Он успел. В гладильной две женщины в пальто ещё торопливо доглаживали платья, а в дверях уже стоял немолодой усатый сержант с ключами.
— К-куда? — преградил он Тиму дорогу.
И удивлённо заморгал: так ловко обогнул его Тим. Испуганно ойкнула одна из женщин, запахивая на себе пальто, однако Тим не обратил на это внимания, бросившись к первому же утюгу. Ещё тёплый? Живём!
Увидев маленькие, явно детские вещи, сержант смягчился.
— Ладно уж. Давай по-быстрому.
— Да, сэр, — машинально ответил, расправляя рубашку, Тим по-английски. — Спасибо, сэр.
Пока утюг греется, рубашку, потом досохнет. Ага, уже горячий. Теперь штаны.
— Давай помогу, — подошла к нему другая женщина.
Тим молча мотнул головой, прижимая утюг к маленьким джинсам.
— Ну, как знаешь, — пожала та плечами и отошла.
Тим не так гладил, как сушил джинсы утюгом. Джинсы — не брюки, стрелки не нужны.
— Ладно, парень, — сказал сержант, пропуская женщин. — Заканчивай, я пока прачечную и сушку проверю.
Тим молча кивнул, расправляя штанины.
К возвращению сержанта он не только высушил джинсы, но и вторично прогладил рубашку и выключил утюг.
— Ну всё, управился?
— Да, — ответил Тим уже по-русски, быстро складывая вещи. — Спасибо.
Сержант пропустил его мимо себя, оглядел гладильную — все ли утюги выключены и стоят торцом, как положено, выключил свет и зазвенел ключами.
— Спокойной ночи, — весело попрощался Тим.
— И тебе спокойной, — сказал ему в спину сержант.
Обратно в барак Тим тоже бежал. Уже не боясь опоздать, а чтоб не прихватило холодным ветром. Ноябрь всё-таки уже кончается. Вот-вот снег пойдёт.
В бараке уже горел синий ночной свет и было намного тише. Проходя по своей казарме, Тим почти столкнулся с возвращавшимся из уборной Эркином, разминувшись в последний момент. И по тому, как тот ловко изогнулся, пропуская его мимо себя, Тим окончательно убедился: спальник. Ну, что ж, вроде, парень спокойный, а если перегорел, то и не опасен. Пусть его.
Тим, приподняв занавеску, вошёл в свой отсек. Дим спал. Тим аккуратно положил отглаженные вещи, быстро разделся сам и ухватился за край своей койки, чтобы подтянуться и лечь, когда Дим сонно позвал его: