— Ты чего? — спросил по-русски Эркин.
— Однако по-русски гуляешь.
— Это как?
— Ну, широко. Деньги не жалеешь, — и Фёдор с наслаждением заржал. — Ну, ты даёшь, ну… ну, нет слов.
Рассмеялся и Эркин. Мейн-стрит была по-прежнему пустынной. Эркин огляделся. Неприятное чувство, что за ним следят, снова укололо под лопатку.
— Пойдём? — предложил он Фёдору.
Тот перестал смеяться и внимательно посмотрел на него.
— Конечно, пойдём.
Когда Мейн-стрит осталась позади и они уже шли мимо маленьких домиков предместья, Эркин перевёл дыхание и осторожно спросил Фёдора:
— Слушай, ты ведь на целый день уходишь, так?
Фёдор настороженно кивнул.
— Ну, так что?
— Ну, спасибо тебе большое, у тебя ж свои дела. До лагеря я и сам дойду.
Фёдор нахмурился, но тут же засмеялся.
— Э-э, нет. Не пойдёт. Я такого цирка не пропущу.
— Какого цирка?
— А на проходной. Нет, мои дела до завтра подождут, не загорятся. А такое я не пропущу, не рассчитывай.
— Но…
— Без но! — Фёдор решительно стукнул его по плечу. — Пошли.
Эркин посмотрел на часы, шевельнул губами, считая.
— На обед можем и не успеть.
— Не оголодаем, — хохотнул Фёдор. — Или постой. Купим сейчас по сэндвичу и пожуём дорогой.
Эркин кивнул.
Сэндвичи они купили в крохотной лавчонке на границе местного Цветного квартала. Когда Эркин полез за деньгами, Фёдор свирепо цыкнул на него и заплатил сам. А на улице объяснил:
— За тот цирк, что ты устроил, я тебе не то что это, а бутылку поставить должен. Так что… ешь, не стесняйся.
Эркин недовольно опустил глаза, но промолчал. Фёдор посмотрел на него и усмехнулся.
— Ничего, парень, всё будет тип-топ. Гордый ты, это хорошо. Только… — и не договорил, усмехнулся. — Ладно. Сам поймёшь. А теперь пошли.
Они вышли из города, и опять начался путь по бурым мокрым то ли полям, то ли лугам с редкими пучками кустов и одинокими деревьями.
Теперь они шли не спеша, жуя на ходу сэндвичи с дешёвым мясом. Время от времени Фёдор начинал хохотать, то вспоминая сцену в магазине, то предвкушая готовящуюся им встречу.
— Ну, цирк, ну, спасибо. Давно я так не веселился. Ну… слушай, а что, это пастухи так зарабатывают?
— Понимаешь, это за три месяца, даже больше. И премия ещё, — начал объяснять Эркин. — Да ещё… там олимпиада была, играл ещё… — Фёдор понимающе кивнул. — Так что много набралось.
— Ну, понятно. И спустить не успел? — и тут же лукаво: — Или жена всё сразу выгребла?
Эркин серьёзно посмотрел на него.
— Как это?
— Понял, — кивнул Фёдор. — Замнём для ясности.
Эркин пожал плечами. Он и в самом деле плохо понял: хотел Фёдор пошутить или нет, и в чём тут шутка. Какое-то время шли молча. И уже Эркин начал разговор:
— Фёдор, ты… ты совсем один?
— Совсем, — Фёдор усмехнулся. — Поразметало всех так, что и концов не соберёшь.
— И будешь… собирать?
— Не знаю, — после паузы ответил Фёдор. — Привык я один. Одному безопаснее. Понимаешь, когда ты не один, то тебя за это дёргать могут. Охранюгам самый смак не по морде, а по душе тебе вдарить.
Эркин понимающе кивнул. Это он тоже хорошо знал.
— Слушай, — вдруг спросил Фёдор. — Ты в имение сразу из резервации попал?
— Нет, — усмехнулся Эркин и перешёл на английский. — С торгов. Я по рождению раб, питомничный.
— Ни фига себе! — присвистнул Фёдор. — А я-то понять не мог, чего ты от своих отбился. Индейцы все ещё летом уехали. А тебя не взяли?
— Не захотел, — твёрдо ответил Эркин по-русски. И подумав, что от Фёдора можно и не таиться, добавил: — И не один я уже был.
— Понятно, — Фёдор достал сигареты и закурил. Протянул пачку Эркину. Эркин мотнул головой, улыбкой смягчая отказ, и Фёдор спрятал сигареты. — Нет. Либо жить, либо помнить. Буду начинать всё заново. Тебя в списках не было?
— Нет.
— Ну, правильно. Сейчас, я думаю, сентябрьские едут. Понимаешь, от заявления до визы месяц. Да Хэллоуин задержал. Там мы тоже всей оравой не нужны.
— Там — это в России?
— Ну да, — Фёдор помрачнел. — Язык перезабыли, работу только самую простую можем, ни кола ни двора. Ну, бедные. Вот и отправляют нас понемногу. Ты когда заявление подал?
— Двадцать первого октября. А ты?
— А я на Хэллоуин, — Фёдор улыбнулся. — Ты раньше уедешь.
— И вот так в лагере будешь жить?
— А чем плохо? — засмеялся Фёдор. — Койка есть, кормят хорошо, баня в любой день.
— Это же не дом, — вырвалось у Эркина. — Знаешь, я на заработках был, думал, как вернусь, даже снилось мне…
— Дом — великое дело, — кивнул Фёдор. — Свой дом.
Тоска, прозвучавшая в его голосе, заставила Эркина посмотреть на него и тут же отвести глаза. Какое-то время шли молча. И вдруг Фёдор рассмеялся.
— Ты чего? — Эркин невольно и сам засмеялся: так заразительно хохотал Фёдор.
— Да я как подумаю, что они там нас ждут, селёдочку, понимаешь ли, режут, сало пластают. Думают, мы им сейчас выпивки дармовой накидаем… — Фёдор не мог говорить от смеха.
Смеялся и Эркин.
— Ты только не тушуйся, — отсмеялся Фёдор. — Держись спокойно. Конфискации подлежит только спиртное, понял? Прошмонать нас прошмонают, но отобрать не посмеют.
— Втравил я тебя…
— Ну, это ещё кто кого, — засмеялся Фёдор. — Всё путём. Скучно же здесь, а тут такой цирк намечается. Слушай, а чего у тебя фамилия русская, а имя… индейское, так?
— Так, — кивнул Эркин. — Понимаешь, меня в имении звали Угрюмым, по-английски Мэроуз, а на сборном, зимой ещё, мне записали по-русски Мороз.
— Постой-постой, соображу… ну, точно, буквы-то одни и те же. Здорово! А имя твоё… значит чего?
— Не знаю, — помрачнел Эркин. — Просто имя.
Фёдор понимающе кивнул. Вдруг посыпал мелкий холодный дождь, налетел ветер. Фёдор забористо выругался, натягивая на уши шапку, чтобы не унесло.
— Вот погань!
— Зима уже вот-вот, — пожал плечами Эркин.
— Да какая, к чёрту, это зима?! Слякоть. Вот в России зима, это зима. Снег… всю зиму лежит. Как ляжет, так и до весны. А это что? — Фёдор снова выругался.
Эркин уже не в первый раз слышал о русских зимах. Лежащий на земле не сразу таящий снег он тоже видал. Ну, день, другой — это нормально, ну, неделю, но чтоб всю зиму лежал… нет, такое вряд ли. Но никогда не спорил. Всю зиму — так всю зиму.
За разговором незаметно дошли до лагеря. Фёдор поправил шапку, вдохнул, выдохнул.
— Ну, главное теперь — не заржать раньше времени.
— Понял, — кивнул Эркин.
За ними следили. Во всяком случае, чем ближе они подходили, тем ощутимее для Эркина становились чьи-то взгляды, И он бережно, будто стеклянную, переложил сумку из руки в руку.
Калитка открылась, когда до неё было ещё шагов десять, а по ту сторону в шаге от неё курило несколько мужчин. А рядом с солдатом, но чуть сбоку стояли ещё двое.
— Полный патруль, — пробормотал Фёдор.
Эркин старательно сделал невозмутимое лицо, достал пропуск и вошёл в калитку. Часовой скользнул взглядом по пропуску, по нему, по сумке и кивнул.
— Проходи.
Следом вошёл Фёдор.
— Чёрт, неужто сорвалось, — совсем тихо выдохнул он.
Эркин хотел пожать плечами — в глубине души он был очень рад, что всё срывается. Это Фёдору развлечение, цирк, как твердит всё время, а ему… посмеяться над надзирателем, конечно, хорошо, но вот потом…
— Мороз! — резкий, не громкий, но начальственный окрик заставил его вздрогнуть и убрать руку с сумкой за спину. — А ну, иди сюда. Иди-иди.
Комендант? Нет, командир охраны. Стоит на крыльце домика у ворот, как её, да, дежурки, И те двое солдат, что были у калитки, подошли сзади.
— С богом, — шепнул в спину Фёдор.
— И ты тоже, Самохин, — командир комендантского взвода насмешливо посмотрел на Фёдора.
— А я тут при чём? — очень искренне возмутился Фёдор.
— Он не при чём, — сразу сказал Эркин.
— Сейчас разберёмся, — лейтенант коротким властным жестом велел им подойти.
Эркин, а за ним Фёдор послушно направились к дежурке.