— И долго ты так сидеть будешь? — спросили над ним.
Чёрт с тобой, подавись. Не поднимая головы, Чак встал на колени. Удара всё не было, и он осторожно повёл взглядом по ногам беляка вверх. Руки в карманах, и ноги для удара не приготовлены, значит, бить не будет. А ну-ка… Чак, гибко качнувшись всем телом, встал на ноги. В конце концов, его же просто спросили, фактически велели встать, не уточнив: на колени или во весь рост. Удара нет, значит, угадал.
— Тебе что, в уборную понадобилось?
От неожиданной удачи перехватило дыхание.
— Да! Да, сэр, — он даже с ноги на ногу стал переминаться, показывая своё нетерпение.
Еле заметно улыбнувшись, Жариков посторонился, открывая выход в коридор.
— Дойдёшь сам?
— Да, сэр, — закивал Чак.
— А там дверь как?
— Я помогу, — возникший как из-под пола Эд накинул на плечи Чака так же непонятно откуда взявшийся халат. — Пошли. Да, ты чего босиком?
Эд быстро прошёл в палату и тут же вернулся, бросил под ноги Чаку шлёпанцы.
— Ступай в них.
Чак повиновался, виском, затылком, плечами чувствуя неотрывный взгляд беляка и с трудом удерживаясь от ухмылки. Неужели выскочил? Всё-таки все беляки — тупари, и обмануть их… в лёгкую.
— Ну, пошли.
Когда они двинулись по коридору, Чаку послышался сзади лёгкий смешок, но оглянуться он не посмел.
Жариков проводил взглядом удалявшуюся по коридору пару. Да, не соскучишься. Закатить, что ли, обоим по порции снотворного, чтобы самому отоспаться? Ведь не в уборную, а к Гэбу намылился. Вопрос только — зачем? Драться? Так не дурак же, чтобы с парализованными руками лезть в драку. И самое-то главное — не понятна причина драки. Повод-то может быть любой, а причины… Но ведь и причина драк между парнями тоже осталась невыясненной, просто драки как-то сами собой сошли на нет. Если что парни тогда и доверили, то только тёте Паше, а от неё, если она решила не говорить, ничего не узнаешь. Ни с ним, ни даже с Аристовым парни так не откровенничали, как с ней. С ним самим вообще стали открыто говорить недавно. Они всё ещё в своём мире и пускать туда никого не хотят.
Жариков повернулся и прошёл мимо палаты Гэба в дежурку: к Гэбу заходить незачем. Пока незачем.
В дежурке сидел Крис. С таким удручённо злым лицом, что Жариков улыбнулся.
— Иван Дормидонтович, я же не хотел, — сразу начал Крис, старательно выговаривая русские слова. — Я как это, сглазил, да? Ну, обругал Гэба, что он к дружку не заходит, а он пошёл, и началось. Это… моя вина, да?
— Нет, — скрывая улыбку, ответил Жариков. — Никакой твоей вины нет. Иди отдыхать.
— Я и не работал сегодня, — мотнул головой Крис. — Помогу Эду. Вдвоём легче. И раз они зашевелились так. Этот… — он проглотил ругательство, — Гэб настырный, сам не успокоится.
— Он настырный, — согласился, входя, Эд и продолжил, перемешивая слова, на двух языках сразу. — Но не дурак. Понимает, что теперь за ним следить будем. Не станет нарываться. А… сглазить, ты сказал, это что?
— Чёрный глаз — дурной глаз, — ответил Крис. — Слышал я, — и явно подражая кому-то: — Чёрный глаз глядит — зло напускает. У меня чёрные глаза, Иван Дормидонтович?
Жариков невольно растерялся, и ответил Эд.
— Так у нас у всех глаза чёрные. Если б от нашего взгляда зло было, нас бы к раненым не допускали. Разве не так?
— Конечно, — кивнул Жариков, быстро прикидывая в уме: от кого Крис это мог услышать и что делать, пока это не распространилось среди парней. Им своих суеверий хватает, чтоб ещё новые добавлять.
Но парни сами бросили эту тему.
— Чак просит ещё массаж ему сделать. Как, Иван, — Эд набрал полную грудь воздуха и приступил к выговариванию отчества: — Дор-ми-т… — дон-то… — и победным выдохом: — вич. Можно?
— Чтобы это не стало для него наркотиком, — задумчиво ответил Жариков. — Да, к Гэбу-то он зашёл? Он же к нему собирался, когда дверь долбал.
Эд расплылся в широкой улыбке и ответил по-английски:
— Сидят, беседуют. Я сказал, что если махаться начнут, вырублю обоих на хрен так, что и на Пустырь не возьмут.
— И согласились? — весело удивился Крис.
— Я им свой номер ткнул, — улыбался Эд. — Я же, считай, просроченный уже. Ну и, каждому смазал легонько… для вразумления.
— Эд! — Жариков укоризненно покачал головой.
— Так совсем легонько, — повторил Эд по-английски с обезоруживающей улыбкой и перешёл на русский: — И дал им время, пока кружку воды выпью.
Крис встал и налил ему чаю.
— Давай. Пей, чтобы без обмана было.
— Чай не вода, быстро не пью, — уверенно ответил по-русски Эд, сделал несколько глотков и поставил кружку на стол. — Вернусь и допью. Пошли, Крис, вдруг нести придётся. А то тяжёлые оба.
И Жариков не смог не рассмеяться. Что ж, в каждом мире свои законы, и, балансируя на границе миров, парни ухитряются приспособиться к обоим.
ТЕТРАДЬ ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ
Дождь шёл, не переставая, то ослабевая, то усиливаясь. Мужчины перестали собираться у котельной, детвора сидела по комнатам: мало у кого была крепкая обувь для прогулок по такой погоде. Половину своего выводка Терёха теперь таскал от семейного барака до столовой на себе. С одеждой его Доня ещё исхитрялась, а с обувью совсем плохо. Да и у взрослых… у многих не лучше. С Женей и Алисой теперь в одной комнате жили другие. Женщина с бесцветными, как седыми волосами, и её сын, десятилетний пацан. И Эркин уже не мог, как раньше, целыми днями сидеть у Жени. Нет, эта женщина не злая, если бы что было, он бы увидел, догадался, ну и… нашёл бы что сделать. И мальчишка Алису не обижал. Попробовал бы… Но Даша и Маша были свои, а это — чужие.
Эркин лежал на кровати поверх одеяла, одетый, только сапоги скинул, и глядел в потолок. Обычное занятие большинства мужчин в лагере в такую погоду. В их комнате появилось двое новеньких. Седой молчаливый мужчина — Эркин за эти дни голоса его ни разу не слышал, тот даже не храпел ночью — и парень, сразу ставший главной достопримечательностью лагеря…
…В день отъезда к автобусу вышли многие. Он и Женя тоже. Провожать Машу и Дашу. Обнимались, целовались, прощаясь… да, он понимал, что больше их уже не увидит. И ведь всю жизнь у него так: только не то что подружишься, а просто, ну, сблизишься как-то с кем, так либо тебя, либо его продадут, и всё, навсегда. Хоть и привычно, а душу рвёт. Девочки оставили Жене листок со своими полными именами, чтобы потом, когда уже устроятся на новом месте, можно было бы найти друг друга. Есть, говорят, такая служба специальная по розыску потерявшихся. И Женя им дала листок с данными на себя, Эркина, даже Алису, но когда они устроятся и где… Словом, расцеловались, поплакали, снова расцеловались и, наконец, загрузились. И ревя мотором, разбрызгивая лужи, автобус — в самом деле, громадина — развернулся и выехал. Вот, пока закрывали ворота, и увидели идущего по дороге к лагерю парня с тощим вещевым мешком. Ну, идёт и идёт, мало ли таких, кто сам по себе, на попутках и пешком добирался до лагеря. Но рядом с парнем бежала собака. Большая остроухая…
…Эркин, не меняя позы, приоткрыл глаза, покосился. Да, вот она, лежит под кроватью и тоже будто спит, но только шевельнись — сразу натолкнёшься на её немигающий звериный взгляд…
…Хоть пришёл парень рано, до общего завтрака, но просидел в канцелярии почти до вечера. После завтрака пришёл крытый грузовик с большой группой, потом ещё два. Комендант бегал, размещая прибывших. Он и Женя попробовали сунуться насчёт комнаты в семейном бараке, вернее, говорила Женя, а он только стоял рядом. И получили в ответ:
— Молодые ещё, успеете наиграться-натешиться, — а потом уже серьёзно и, глядя не на Женю, а на него. — Из семейки две выехали, а въезжают пятеро. Пять семей, Мороз, и в каждой пискунов куча, соображаешь?