Тарелки и миски пустели, да и время не раннее, и уже начали вставать и прощаться, желать хозяевам счастливого Рождества, веселья и богатства этому дому. Женщины целовались с Зиной, мужчины обнимались с Тимом или просто жали руки. Со смехом и шутками разобрали гору одежды и обуви в прихожей и шумной толпой вывалились из дверей.
— Эркин, ты иди, — Женя быстро чмокнула его в щёку. — Я Зине помогу убрать и приду. А то там Алиса одна.
— Ладно, — секунду помедлив, кивнул Эркин, — Я тогда пока…
Он не договорил, потому что вмешалась Баба Фима.
— Да ты что, Женя, давай иди. И без тебя управимся. Иди-иди.
И она чуть ли не вытолкала их за дверь, еле-еле попрощаться успели.
На лестничной площадке Женя рассмеялась.
— Ох, как Баба Фима командует.
— Как генерал, — кивнул Эркин, одной рукой обнимая Женю за плечи. — Тебе не холодно?
— Нет, что ты.
Женя высвободила из-под платка руку и обняла его за талию. Так, в обнимку, они и пошли вниз по лестнице.
Когда вся посуда была перемыта и громоздилась на столе в кухне аккуратными стопками, Баба Фима поцеловала Зину, поцеловала и Тима, властно наклонив его голову к себе, пожелала им счастливого Рождества. Зина даже не пошла провожать её, а обессиленно села у стола и сидела так, пока Тим закрывал за Бабой Фимой дверь, а потом укладывал спать Дима. Катя уже спала, как была, одетая, поверх одеяла, и не проснулась, когда Тим раздевал её и укладывал. Зина и слышала всё это, и знала, что это же её дело, а встать не могла. Вот ведь как, и не делала ничего, а устала.
Тим погасил свет в детских комнатах и вошёл в кухню.
— Устала?
— Да, — виновато улыбнулась Зина.
Тим подвинул табуретку и сел рядом с ней, обнял. Зина, вздохнув, положила голову ему на плечо, такое сильное, твёрдое… — Давай, — улыбнулся Тим, — давай я отнесу тебя.
— Да ты что?! — ахнула Зина.
Но он уже подхватил её на руки и встал. Зина оказалась тяжелее, чем он ожидал, но он сумел донести её до спальни и положить на кровать. И лёг рядом, переводя дыхание.
— Господи, Тимочка, — тихо смеялась Зина, — господи…
Она повернулась набок и обняла его, поцеловала. И Тим так же порывисто повернулся к ней.
— Ой, Тимочка, — Зина ойкнула, прижимая его голову к своей груди. — А свет-то забыли. Нет уж, Тимочка, давай уж по-человечески, а то это ж как…
Тим со вздохом оторвался от неё. И, в самом деле, чего они в одежде, будто второпях или украдкой.
— Ох, Зина…
— Да ничего, Тима, я уж мигом, — целовала его Зина.
Тим встал и пошёл в ванную. А когда вернулся, кровать уже была разобрана, И Зина в одной рубашке быстро переплетала на ночь косу.
— Ты, Тимочка, свет погаси и ложись, я только к Диме с Катей загляну.
Тим молча кивнул. Зина быстро шмыгнула мимо него, а он стал раздеваться. Не спеша, спокойно. Он у себя дома. Раздевшись, подошёл к двери, полюбовался отражением лампы в блестящем, как зеркало, паркете. Где уж там парня учили, но этому, надо признать, выучили хорошо. Щёлкнул выключателем и уже в темноте вернулся к кровати и лёг, как всегда, к стене. Блаженно потянулся и тут вспомнил. А ёлка! Чёрт, ему же говорили. Внести и поставить ёлку, чтобы она за ночь оттаяла, а с утра тогда уж наряжать и готовить. Он откинул одеяло и сел на кровати. Так. Одеваться, как на улицу, не стоит, но хоть штаны с рубашкой натянуть надо. И когда Зина вошла, он попросил её.
— Включи свет.
— А что такое, Тимочка?
— Забыл совсем. Ёлку надо внести и поставить.
— Да завтра, Тимочка.
— Нет, — твёрдо ответил он, застёгивая штаны. — Я быстро. Ты не ходи, простудишься.
Но Зина всё-таки пошла за ним, только платок на плечи накинула.
Тим на кухне сдвинул штору, закрывающую окно и дверь на кухонную лоджию, повернул запоры — верхний, нижний, средний — и открыл дверь. Холодный воздух ударил его в лицо и грудь, и, преодолевая его, он шагнул на лоджию, взял твёрдую, плотно увязанную ёлку и шагнул обратно. Ушло на это несколько секунд, но, закрывая дверные запоры — в той же последовательности — он ощутил… не пережитый холод, а блаженное тепло кухни.
— В залу поставим, Тимочка?
— Да. В гостиную.
Тим занёс ёлку в гостиную и включил свет. Зина побежала в кладовку за крестовиной. Тим распустил стягивавшие ёлку верёвки, и, когда Зина принесла крестовину, он вставил холодный шершавый ствол в отверстие и тут же беззвучно выругал себя за глупость: надо было сначала вставить, закрепить, а потом верёвки снимать, а то теперь лезут колючие ветки в лицо. Но встало хорошо, подтёсывать не понадобилось, а когда отогреется и разбухнет… И наконец поставил её.