— Д-да, — не очень уверенно пообещал Андрей.
Бледные губы Колюни дрогнули в улыбке.
— Сколько тебе лет, Андрей?
— Восемнадцать полных.
— Молодой ты ещё, тебе непонятно, конечно, ладно, забудь.
— Нет, — твёрдо ответил Андрей. — Сделаю.
— Спасибо, — серьёзно поблагодарил Колюня. — Как там, льёт?
— Иногда моросит, — улыбнулся Андрей.
И пошёл опять разговор о снеге, что на святках и без снега… паскудство одно.
— Я завтра зайду, — встал Андрей.
— Заходи, поболтаем, — улыбнулся ему Колюня. — Счастливо отпраздновать.
— Спасибо. И тебе счастливо.
В коридоре Андрей перестал улыбаться и устало побрёл по коридору. Обещать-то он обещал, а вот как выполнять будет? Он же… он же ещё ни разу не ходил на танцы, даже близко не совался. Куда ему, спальнику, да ещё и джи. А опознают его, так ведь затопчут, по полу размажут. И остальные парни — он знает — так же. Что же делать? Колюню обмануть… подлость это, после такого сам ведь жить не захочешь, не сможешь, а идти страшно.
Он прошёл на служебную лестницу, спустил вниз и надел куртку уже не внакидку, а в рукава. Ладно. Танцы всё равно вечером, а сейчас он просто пойдёт погуляет. Алик должен его у ворот ждать. В одиночку они в город всё-таки не ходят. Мало ли что…
Алик ждал его у проходной, оживлённо болтая с дежурившим там солдатом, помогая себе при нехватке слов мимикой и жестикуляцией. И оба с удовольствием хохотали. Когда Андрей подошёл к ним, дежурный вытер выступившие от смеха слёзы и махнул им рукой.
— Идите, ребята, веселитесь. Рождество как никак.
— Ага, спасибо, — улыбнулся Андрей.
Когда они отошли от госпитальных ворот, Алик негромко спросил по-английски:
— Случилось чего?
— А что? — так же по-английски ответил Андрей. — Заметно?
— Не очень, но есть.
Андрей ответил не сразу.
— Везёт мне… то на одного… бывшего наткнусь, то на другого.
Алик понимающе кивнул.
— Хреново. Мне пока везёт.
— То-то и оно. На Хэллоуин я чуть не сорвался. Его раненого привезли, — Андрей говорил короткими, рваными фразами, будто плевал. — И сейчас опять. Нельзя мне срываться. А сердце горит, — последнюю фразу он сказал по-русски.
Алик молча кивал. А что тут скажешь? Все они жили с этим страхом: встретить своего хозяина. Даже если не дал клятвы, то всё равно… и главное — дотянуть до отъезда, в России это невозможно, там они никого встретить не могут. Главное — дотянуть, дождаться.
Андрей искоса посмотрел на Алика. Улыбнулся.
— Ничего, — сказал он по-русски.
И Алик тут же кивнул:
— Ничего.
Сырой ветер толкал их в спины, будто подгонял. Улицы были пустынны и сумрачны. Только в окнах горели огни рождественских ёлок.
В город ушли многие, но не все. Крис остался. Помогая наряжать ёлку, развешивать и раскладывать подарки, он так и не решился повесить свой заботливо склеенный и раскрашенный пакетик. Для Люси. Если… если бы ему удалось остаться одному у ёлки, он бы ещё рискнул, а при всех… И сегодня, когда вечером все соберутся в столовой, будут праздновать Рождество, Люся не найдёт его подарка. Вот тогда, представив себе, как она перебирает впустую колючие ветви, он и решил. Сегодня вечером он и сделает это. Сдохнет, а сделает. Крис лежал на кровати, одетый, поверх одеяла, только ботинки скинул. Вчера, в Сочельник, он сел так, что мог видеть Люсю. Что-то ел вместе со всеми, пил, даже говорил, но ничего не помнит, а она… она ни разу не посмотрела на него. Крис вздохнул. По оконному стеклу текут струйки. Не зима, а слякоть — так, кажется, по-русски? Да, правильно, слякоть. Все русские говорят, что зима здесь ненастоящая, гнилая, скорей бы уехать. И он согласен. Скорей бы. Здесь его ничего не держит. Чтобы не вздрагивать от прозвучавшего за спиной окрика, чтобы не бояться собственного лица и тела, чтобы по городу ходить, как по госпиталю — подняв голову и глядя в глаза встречным. А сейчас… Раненых стало меньше, больше местных, и сразу стало тяжелее. Раненые, никто, ни один, ни разу не назвал его цветным, словом на его прошлое не намекнул, не заметил, что он… а эти сволочи, беляки, сразу…Нет, думать о них — только душу травить. Скорей бы уехать. Там он пойдёт в школу для взрослых, будет работать и учиться, и после, получив, как его, а, да, аттестат, пойдёт учиться дальше, на врача. Чтобы работать рядом с Юрием Анатольевичем, доктором Юрой.
На столе нарядный пакетик. Брошка-цветочек. Ларри тогда ему подарил. Золотые руки у мужика. Как он там, в имении? Знал бы адрес, написал бы, поздравил с Рождеством. Ларри беспокоился о сыне, да, Марке. Редкое имя, никогда раньше не слышал такого. И всё Ларри повторял, что всего два дня они были вместе, что вдруг Марк забудет его. Глупо аж до смешного. Как же можно такое забыть? Если бы ему кто сказал, что вот его… отец, или мать, он бы разве забыл? Да ни в жизнь! Но он — спальник. А у спальника даже этого нет. Джо с Джимом молодцы, братьями себя назвали, и те, Слайдеры. И ещё. Те двое, что едва из «чёрного тумана» встали, ушли из госпиталяя, даже имён своих не сказали. Только что они — братья. И ушли. Один хромал ещё, только-только ему гипс сняли, да, точно, щиколотка у него была разбита, разрыв связок, и второй его поддерживал. В обнимку ушли. А сам он не ушёл. Когда он решил остаться? Нет, что с ним такое, он понял гораздо позже. А тогда… да, он просто боялся остаться один. Как в том, накрытом бомбёжкой Паласе, где его засыпало в подвале, раненого, как он ещё кровью не истёк, не задохнулся… и там, в темноте, боясь шевельнуться, потому что сразу натыкался на острия и осколки, и вокруг шуршало и осыпалось… Сколько он там пролежал? Смену? Две? Больше! Наверняка больше, гореть же он там начал, его и нашли… по крику.