Бычки медленно двигались по склону, и они столь же медленно следовали за ними. Мотаться, как раньше, уже было не надо. Окрика и звучного шлепка лассо по земле было достаточно.
— Долго нам ещё?
— Здесь не очень. А дальше хреново.
— Когда к бойне погоним?
— Ну да. Каждую ночь на новом месте. Дороги я не знаю. Если только Джонатан карту даст. И, на что хочешь, спорю, он Фредди с нами отправит.
— Зачем?
— А зачем он нам его у резервации сунул? Вот и затем же. Чтоб не грабанули по дороге. Смотри, какие вымахали. А нам ещё здесь недели две, не меньше. Махины ж будут…
— Да ещё в дороге наберут.
— В дороге не наберут. Кормёжка плохая. Смотри, чтоб не потеряли много. А самое поганое, что поклеймят их перед дорогой.
— Ну и что? — не понял Андрей.
Эркин твёрдо посмотрел ему в глаза.
— Ты видал, как на человека клеймо ставят? Я видел. А им что, не больно?
— Ты что, это ж скотина!
— А я для хозяев кто?! — с внезапным бешенством выдохнул Эркин, отвернулся, справляясь с собой, и заговорил уже спокойнее. — Я когда на скотной был, телят принимал. На скотной молочные только. И вот бычков почти всех сразу забивали, редко кого оставят, тёлок всех оставляли. И вот, тужится корова, ревёт, ветеринар, ну врач скотный…
— Знаю.
— Ну вот, ветеринар рядом. Ну, родила она. И я, понимаешь, меня заставляли, я ей только даю там обнюхать, облизать, пососать ему дам немного, чтоб молоко открылось, и забираю. Она ревёт, тянется к нему, он кричит, зовёт её, а я его тащу. И одно думаю. Когда меня от матери забирали, она ж тоже кричала. Чем же я лучше-то… — Эркин стиснул зубы, так что вздулись желваки, мотнул головой.
— А… — Андрей помял горло пальцами. — С вами что… ну, с людьми… так же?
— Мы ж не люди для них. Так же. В питомнике не видел. А в имении… Раз было. Решили хозяева, и в один год сразу двадцати, наверное, рабыням родить дали.
— Зачем? — тихо спросил Андрей.
— А деньги им нужны. Коров разводят, лошадей, птиц там. На продажу. Ну, и рабов. Тоже… выгодно.
— Так они… говорили вам?
— Что? Что дети на продажу? А на хрена говорить, мы и так всё знали. Рассказать, как это делается? А?
— Заткнись ты, слушать противно!
— А видеть? А… — Эркин словно задохнулся на мгновение, сглотнул. — А делать, это как? Ладно. Не хочешь слушать, не надо. Но… пойми, что били меня, что отдавили мне на ломке…
— Чего?
— На яйцах у меня потоптались! Чего?! — рявкнул Эркин. — Я раскорякой ходил, спать от боли не мог. Чего?!
— Кто? — глухо спросил Андрей.
— Дочка хозяйская, — ответил Эркин, — стерва маленькая.
— А большая кто? — попробовал его отвлечь Андрей.
— Сама хозяйка, — буркнул Эркин и упрямо вернулся к прежнему. — Что плетью меня там, пузырчатку эту проклятую, что ни дня я небитым не прожил, это всё ладно. Рабу и житьё рабское. Всё помню, но… ладно. А одного я им, сколько жить буду, не прощу. Что когда год прошёл, то этих годовалых у матерей отбирать Полди, сволочь, — Эркин безобразно выругался, — он нас послал. Понимаешь? Отобрал из рабов… от кого дети были, и послал. Смешно ему было, понимаешь. Всегда это надзиратели сами делали, а он… нашими руками… понимаешь? А остальных построил и смотреть заставил. И хозяева все, на балкон вывалили. Отродье своё вперёд, чтоб видели, чтоб запоминали. Что не люди мы, раз такое над собой позволяем! — Эркин рванул повод и поскакал в обход стада.
Андрей молча продолжил ехать шагом. Описав круг, Эркин снова подъехал к нему. Глаза его были сухи, а голос спокоен.
— Клеймить я не буду. Надо им, пусть сами и делают.
— Я тоже, — кивнул Андрей и, помолчав, нерешительно сказал. — Ничего… если я спрошу?
— Спрашивай, — кивнул Эркин. — Отошло уже.
— Тебя… тоже тогда… отобрали?
— На что? Годовиков забирать? Нет, я ж сказал, Полди отобрал тех, от кого рожали.
— Эти…?
— Нет, баб куда-то в другое имение возили. Ну, чтоб не знали, кто от кого. А к нам тоже привозили рабынь. Привезут на месяц, два, редко больше. Ну, когда видно, что затяжелела, не пустая, возвращают хозяевам. А я спальник. От спальников не рожают.
— Нельзя?
— Нет, — усмехнулся Эркин. — От спальника не беременеют.
— Это… как? — Андрей даже придержал коня, и Эркин тоже остановился. — Ты ж… ты что, разве не… ну, ты же мужик… — он запутался в словах и умолк.
Эркин не сразу разобрался в этой путанице, а, поняв, к изумлению Андрея, рассмеялся.
— Мужик я, мужик. Только семя у меня мёртвое. Всё есть, всё как положено, а забеременеть от меня нельзя.
— И… у всех так? Ну, спальников? От… рождения?
— У всех. Какой же спальник, если от него дети будут. Белым леди неудобства, беспокойство лишнее, — запаясничал Эркин. — А мулатов с метисами куда потом девать? — и стал серьёзным. — Хотя чего ж куда. Туда же, к рабам. По имениям их полно было. Так что все мы такие. Но не от рождения. Это делается. Как нам кожу сделали, так и это, — посмотрел искоса на Андрея, усмехнулся. — Давай, поругайся, отведи душу. А хочешь, расскажу тебе, как это делалось.
Андрей молча отъехал от него. Эркин снова усмехнулся. Он не видел себя, не видел этой злой ухмылки, так непохожей на его улыбку.
К вечеру дождь перестал, но небо не очистилось. Они развели костёр побольше, развесили, как смогли, отсыревшие куртки и одеяла. Сидели на сёдлах, чтоб не на мокром, и пили горячий обжигающий кофе. Не для вкуса, а греясь. Андрей был хмур и неразговорчив, и Эркин начал первым.
— Не психуй, не из-за чего.
— Ты что? — вскинул на него глаза Андрей. — Ты что, и вправду, простил им? Это ж… не по-людски…
— Ты ж мне сам рассказал, как собаками тебя травили. Это по-людски?
— И это не по-людски!
— А что, — Эркин говорил спокойно с привычной горечью, — что с нами по-людски делали? А что о спальниках такую вонь пустили, помнишь, говорили… Что я и сейчас, как подумаю, что Клеймёный о спальничестве моём проболтается где, то так бы и придушил на месте. А он что, виноват в чём? На освобождении спальников хозяйских насмерть замордовали. За что? Я-то на скотной отсиделся. Заперся. А как полезли, про быка сказал, сразу отвалили. У тебя вон тело в рубцах, а мне душу… покорёжили. И кабы мне одному. Что, злоба такая у них на меня была? Нет. Я ведь обычный раб. А рабу и судьба рабская. От питомника до Оврага…
— Овраг и нас ждал, только пылью лагерной назывался. Ну, трупы сожгут, а пепел там, сажа, он пылью на плац оседал. — Андрей сплюнул окурок в костёр. — Всем конец один. Я вот… выскочил. Живу. А такие были… Я про Старика рассказывал тебе?
— Который тебя перед пулей скинул? Только это и сказал.
— Нет, этот уже потом был. Под конец. Я и плотничать у него учился. И проводку он знал.
— Что? Что знал?
— Ну, как электропроводку делать. Он мастер был. А я у него в подручных ходил. Я и ящик себе потом как у него делал. И с инструментом он меня учил. Что первое, что надо, это инструмент по руке делать. Вот, — Андрей вытащил из-за голенища нож и, держа за лезвие, протянул Эркину. — Видишь? Рукоятку я сам делал. По своей руке. А сам-то нож армейский… взял у одного. Попробуй.
Эркин взял нож, зажал в кулаке.
— Хорошо.
— Хорошо, да не так. Обзаведёшься настоящим, я тебе по руке подгоню, поймёшь тогда, — Андрей забрал нож, сунул в сапог. — Ну, что умею я, это от Старика. А тот, другой… Его тоже Стариком звали. От него всё, что знаю. Ну, меня и другие учили. А этот… — Андрей восхищённо покрутил головой.
— Пол?
— А как же. Кримы другому учили. Там своя наука. Без неё тоже не выживешь. Если б не тот Старик, может, я бы и прибился к кримам, а так… с полами остался. Потом присы пошли. Они нашу сторону держали. И малолеток, кто попадал, мы уже от кримов вместе отбивали. Охрана под конец в лагерь мало совалась, в бараки вообще боялись… — Андрей усмехнулся. — Бараки хлипкие. Балка сорвётся там, ещё что.
Они дружно захохотали в два голоса.
— К вам и в камеру, ну, в распределителе, надзиратели только по двое, и с оружием, я помню, — отсмеялся Эркин.
— А как же! Говорят, один как-то зашёл.