— И долго так лежишь?
— Не знаю. Кто вырубается, то откачивают. Но… не знаю. Мы время по голоду чувствуем, а тут уже ни голода, ничего нет… понимаете, больно, и всё. И не умолишь, не упросишь. А потом, потом отвязывают и на колени ставят, и благодарить должен, руки им целовать должен, что тебя таким сделали, что разрешили телом своим служить им…
— Эркин, ну… ну, не надо, может…
— Ладно, пережил уже. Болит долго потом. Потом растравляющим поят и гонят работать. Этого я не помню толком, в чаду от боли был. Но когда отошёл, они уже у меня такими стали. И если дня три, там четыре, не поработаешь, семя гореть начинает. Головы о стены бьют, сами себя руками душат, чтобы от боли избавиться. И как начнёт дёргать, сами к надзирателям кидаемся. Дайте… дайте работу. Слить надо. А без работы, без приказа нельзя. Мы ж… нельзя нам без приказа… Горит, распирает, дайте… хоть с кем, хоть как, да по-любому, но чтоб от боли избавиться. Надзирателям веселье. Им… им смешно на нас глядеть, понимаете вы это, смешно им!
— Ну, ну, хватит, парень. Сейчас-то уж…
— Горел я, понимаете, горел! В имении. Мне стерва эта маленькая на ломке наступила на них, к шипам прижала. Я ж на шипах лежал. Они у меня чёрными были. Ног свести не мог. Меня в скотники сунули, и я гореть начал. А если б и дали мне тогда кого, я б с отдавленными всё равно не сработал, больно это. Не знаете вы боли такой! Мне потом на всё накласть было, хрен меня плетью или чем пуганёшь. На токе такой боли нет!
— А… ну, успокойся. На вот, попей. Отлегло?
— К сердцу подошло очень. Фредди, дай подымить.
— Тебе бы крепкого сейчас.
— Обойдусь. Держи, спасибо. Спиться боюсь. Андрей вон сказал, что хмель не держу.
— Пить не умеешь, точно. Тебя легко берёт.
— Ладно. Что было, то было. Что как клеймо это на мне, тоже ладно. Хватит, наверное, завожусь на этом легко. Все хлебнули, но вам хоть вспомнить есть что, а мне… про баб, беляшек, вам на потеху рассказывать…
— Про баб все могут?
— У тебя их много было?
— Не считал, но мне хватило.
— Ну, так ты и старше нашего.
…
И была последняя ночёвка перед равниной. В этот вечер долго сидели у костра молча. Фредди чистил кольт, сосредоточенно точил и правил всем ножи Андрей. Эркин, после того разговора упорно молчавший почти весь день, вдруг заговорил первым:
— На равнине придётся два костра ставить.
— Чего так?
— Отделяешься, что ли?
— Нельзя тебе со мной у одного костра, Фредди. Расу потеряешь.
— Слушай, — Фредди даже глаз на него не поднял, занятый кольтом. — Ты, вроде, сегодня с коня не падал и головой не прикладывался. С чего это у тебя?
— Нет, Фредди. Ты не обижайся. Мужик ты что надо. Потому и подставлять тебя не хочу. Здесь мы одни. Как мы из одной фляги пьём и говорим без сэров… Об этом только Джонатан знает. С ним ты без нас разберёшься. Ведь так? А там… если увидит кто. Не простят тебе этого, Фредди. Хорошо, если к нам загонят, к цветным, а если нет… Ведь тебя убьют.
— Ну, это им сильно постараться надо, — усмехнулся Фредди.
— Стрелок ты классный, — улыбнулся Эркин, — и на кулаках силён. Но от своры ты не отобьёшься. Ты ж русских на помощь звать не будешь. А свора только русских боится.
— Свора — это кто?
— Мы их в городе так звали. Как их белые зовут, не знаю. Но они, где только могут, давят нас. И тех белых, кто… ну, не добр, кто просто по-человечески к нам, они тоже давят. Белым торговцам продавать нам запретили. Я в кроссовках тогда был, помнишь? Тайком покупал. Больше сотни отдал.
— Ого! Нагрели же тебя.
— Хрен с ним. Не я таился. Торговец. Джинсы эти я у белой на барахолке купил, так её больше там не было. Не за джинсы, за то, что со мной вежливо говорила. Так чего ж я тебя…
— Стоп! — Фредди зарядил кольт и спрятал его в кобуру. — Всё я понял. За заботу спасибо, честно, без смеха. Но у ковбойского костра расой не считаются.
— В Аризоне?
— Ковбой он везде ковбой. А так… что ж, я старший ковбой, вы под началом у меня. У моего костра я командую. Всё понял? Вон, Эндрю ж не боится.
— Он уже потерял, ему бояться нечего.
— А я её не терял, — улыбнулся Андрей. — В одну камеру меня с чёрными не сажали, доедать за цветными не заставляли.
— А по приговору?
— И в приговоре про расу ничего не было. Если где дело моё найдут, по бумагам я белый.
Изумление Эркина было настолько явным, что Фредди невольно рассмеялся.
— Какого ж ты чёрта к нам на прописку пришёл? Ты ж и так мог… И из-за номера бы не психовал. Белым же медосмотра не делают.
— Я сам с себя расу снял, — улыбнулся Андрей. — Не желаю быть белым. Понял?
— Ты что, псих или дурак? Сам себя в цветные запихнуть, это ж… Фредди, ты хоть понимаешь?
— Ни хрена не понимаю, — ответил Фредди, с интересом глядя на Андрея. — Ты бы объяснил, Эндрю.
— А чего объяснять, — Андрей оглядывал их лихорадочно заблестевшими глазами. — Всё просто. Нас когда взяли всех, мордовали долго. Били не особо. Только у матери на глазах, чтоб она говорила. Сестрёнкам трамвай устроили тоже для этого.
— Ты… ты что несёшь, ты хоть знаешь, что это такое… трамвай?!
— Спокуха, Фредди, что слышал, то и несу. И про трамвай знаю. И слышал, и видел. Кто сидел, то всё про трамвай знает.
— Про трамвай и я знаю, — кивнул Эркин. — Да и все рабы знают. Рабыням его за любовь устраивали. За траханье без приказа ещё выскочить можно, а за любовь… трамвай.
— Да им, сёстрам твоим, сколько было? Не могли же они детей…
— Могли, Фредди, чего ж нет…охранюги всё могут. Одну потащили уже, я слышал, как она закричала. Мать на глазах поседела. А я… я только в карцере очухался. Кинулся я потому что на них. Ну, ладно. Лежу я, значит, мордой в крови и слышу, как они надо мной говорят. А уже хорошо всё понимал. Что суку мол с сучонками кончили, а щенка, меня, значит, оставили, что лопухнулось начальство, дескать, а второй ему, что я белый по всем, — Андрей с трудом выговорил, — антропометрическим данным, и от меня, дескать, ещё можно будет детей белых получить. Если меня воспитать как следует. Я и решил тогда. Не буду белым. Сдохну, не буду. И когда… когда понял, что выжил, я и пошёл к цветным. Гнали меня. Только вот в Джексонвилле Эркин на ножи за меня встал, и меня прописали. Я сам выбрал, Фредди. А что меня кто белым считает, на морду мою глядя, так мне это… до хрена всё. И на равнину спустимся когда, и в город какой придём… Со мной всё просто, Фредди.
Фредди молча сидел, обхватив голову руками, словно прикрываясь от удара.
— И про бумагу ты говорил, что документы купить можно. Спасибо, Фредди, тоже честно говорю, но… но не надо. Не хочу. Справку об освобождении я бы купил, но у меня номер не такой. И белый раб… это уж слишком нарываться.
— Так и будешь от каждого патруля шарахаться? — сердито спросил Эркин.
— Так и буду, — пожал плечами Андрей. — Сам решил, сам и отвечаю.
— Ну, и хрен с тобой, — ткнул его кулаком в плечо Эркин.
Андрей быстро развернулся и обхватил Эркина за шею. Борясь, они откатились от костра в темноту и долго барахтались там, хохоча и ругаясь.
Когда они вернулись к костру, Фредди уже успокоился. По крайней мере, внешне.
— Нарезвились, жеребчики?
— Ага, — Эркин шлепком по плечу усадил взлохмаченного Андрея и сел рядом.
— Как вы ещё стадо не столкнули.
— Им не до нас, жуют себе.
Эркин налил всем кофе, взвесил на руке мешочек с сахаром.
— Так, всего ничего. И крупу подъедаем. Как на равнине с провизией, Фредди? От имения далеко везти.
— Там торгуют многие. У меня деньги есть.
— Твои?
— Кормовые. Поехидничай мне!
— По равнине долго идти?
— Хватит. Поля эти, мостов нет, — Фредди сплюнул окурок в костёр и выругался. — Самые травяные места перекрыли, сволочи, — и грозно посмотрел на Андрея.
— Как что, так на меня, — сделал обиженную гримасу Андрей, незаметно подтягивая к себе мешочек с сахаром.
Эркин сделал вид, что ничего не замечает, и, когда Андрей уже насыпал сахар к себе в кружку, вытащил откуда-то конфеты.