— Ну вот, теперь ты и в самом деле краснокожий.
Он снизу вверх посмотрел на неё.
— Я тебя когда-нибудь потру?
— Обойдёшься!
Этот диалог повторялся у них каждую неделю. Странно, но Женя в самом деле — он чувствовал, что она не притворяется — не хотела, чтобы он видел её моющейся. Но шутила по этому поводу охотно. Эркин этого не понимал, но игру поддерживал. Позволяя себе только отказываться от помощи Жени при обливании.
— Облить?
— Сам.
— Смотри, нальёшь.
— Подотру.
Когда Женя ушла, он встал в корыте и, черпая из стоящего рядом ведра, смыл пену и грязь. Привычка к чистоте, пожалуй, ещё с питомника вбитая в него, как и привычка к послушанию, была самой сильной. Он и мылся после Жени потому, что любил просто сидеть и полоскаться в воде. Лежать в корыте не получалось: и коротко, и плечи не влезают.
— Водоплавающий, ты ужинать будешь?
— Иду.
Он с сожалением вылез из корыта, вытерся и переоделся во всё чистое. Вылил грязную воду в лохань. Эркин не мог, да, честно говоря, и не пытался понять, почему эта нудная и тяжёлая работа с водой и дровами не тяготит, а то и приятна. Он просто наслаждался этим. И ощущением чистой одежды на чистом теле, и возможностью сытно вкусно поесть, не спеша, не боясь, что отнимут, и спокойным сном под одеялом, и видом убранной чистой кухни, и гудением усталых мышц… Ему просто было хорошо. И он очень легко не думал ни о полиции, ни о своре, ни о чём…
В субботу работа если и есть, то только на станции. После вчерашней облавы рынка избегали даже самые отчаянные. Кого забрали, так и не выпустили. Но на это никто и не надеялся. Забрали — так с концами. Думай о себе, а другие пусть сами о себе думают.
Эркин и пошёл с утра на станцию.
Андрей был уже там. Без своего ящика. Злой и, словно, осунувшийся за одну ночь. Увидев его, Эркин сразу всё вспомнил, но ещё шутил.
— Ты чего без ящика?
— Бегать легче, — огрызнулся Андрей. — И на разгрузке инструмент не нужен.
Работы было мало. Они покрутились, набрав по мелочи, и ушли в Цветной квартал. Шли кружным путем, через окраины, чтобы не нарваться на свору или полицию.
— Если каждый день солёным зайцем бегать, по фигу мне всё это! — Андрей часто затягивался сигаретой. — Сваливать надо отсюда.
— Куда? — Эркин быстро на ходу оглядывал улицу, чтоб не застигли врасплох. — Думаешь, есть, где лучше?
Андрей тоскливо выругался.
— Ты-то как, с бумагой?
Эркин кивнул и усмехнулся.
— Запаял, теперь буду носить.
Андрей искоса посмотрел на него.
— Как получал?
— Обыкновенно. На сборном. Зимой ещё. Ну, месяц или два, как Свободу объявили.
— Смотрели?
— Номер? Да. И записали. А что, думал под… освобожденного сработать?
— Ну да, — Андрей досадливо пнул сапогом камушек. — И медицинский был?
— Полный, — усмехнулся Эркин. — И смотрели, и щупали. Сам не знаю, как пронесло.
— Дьявольщина!
Они незаметно вышли к пруду, где купались на День Матери. Из прибрежных кустов раздался дружный визг, и они остановились.
— Девки купаются, — шепнул Андрей и громко крикнул. — А вот кому помощь нужна?!
— А мы и без вас справились!
— И плечики свои смуглые без нас помыли? — ужаснулся Андрей.
Из кустов выстрелили замысловатой нецензурной фразой.
— Ай да девушки! — восхитился Андрей. — Что ж вы, сладкие, такие неприветливые?
— Пошли вон, лупоглазые! — возмутились в кустах. — Нашли, на что пялиться?!
— Это точно, — вступил Эркин. — Смотреть не на что.
— Чиго-о?!
— Образина ты краснорожая!
— Много ты понимаешь!
— Это ты зря, — Андрей с видом знатока гонял сигарету из одного угла рта в другой, — та, что с краю, очень даже ничего.
— Сейчас в серёдке никого не останется, — засмеялся Эркин.
— Ну, уйдите, гады, — жалобно попросили их. — Дайте одеться.
— А что, мешаем? — удивился Эркин.
— Девушки, вам как? — деловито спросил Андрей. — Чтоб мы смотрели сразу или по очереди?
— А то мы напополам можем, — веселился Эркин. — Я смотрю, он разглядывает. Нет? Слушай, тогда наоборот. Я разглядываю, а ты смотри.
Из кустов, наконец, высыпал целый рой негритянок и мулаток всех оттенков. Обменявшись напоследок с Андреем и Эркином ещё руганью, они убежали.
Андрей сел на склон, сплюнул окурок. И сразу помрачнел. Эркин сел рядом.
— Что? — тихо спросил Эркин, — тебе никак бумагу не выправить?
— Нет, — Андрей резко мотнул головой. — Я ведь расстрелянный.