— Хорош, — Андрей прислонил пилу к козлам, оглядел наваленные у трёх сараев чурбаки. — Вроде не напутали.
Эркин оглядел топоры, выбрал показавшийся получше остальных. Андрей достал свой из ящика.
— Ну, пошёл.
— Пошёл.
Рубашку Эркин скинул почти сразу. Как ни закатывай рукава, как ни расстёгивайся, а намокшая на лопатках ткань липнет к телу, и тогда вырвать рукав ничего не стоит. Женя только-только ему рябенькую зачинила, а про тенниску и говорить нечего. Вязаная ткань ползёт от малейшей дырки. Андрею хуже. Даже рукава не закатать. Даже… В руках-то все и дело. Про шрамы можно что и придумать, а про номер? Нельзя ж спину открыть, а руки чтоб прикрытыми оставались.
Эркин закончил свой сарай быстрее. Уложил поленья, подобрал и заложил щепки, а когда вышел, Андрей уже укладывал свой. Третий они в два топора обработали быстро. Затащили козлы, Эркин забросил топор. Притворили двери и пошли к трём следующим. И всё заново.
— Чего психовал-то? — Андрей говорил тихо, но отчетливо, по-камерному, как они оба умели и привыкли.
— Заметил?
— А то нет! Ну, так чего?
— Так. Показалось, — ушёл от ответа Эркин.
— Мг, — хмыкнул Андрей. — Когда кажется, креститься надо. Иногда помогает.
— Учту.
И вдруг неожиданный вопрос.
— Здесь квартируешь?
У Эркина перехватило дыхание, а Андрей спокойно продолжал.
— Говорил, за работу снимаешь. Попроси хозяйский топор. С этими лишняя морока. Только время теряешь. Дерьмо, а не топоры. И пилу. Эту направлять, только… — он замысловато выругался, потому что именно в этот момент ржавая пила Старой Дамы застряла намертво.
Эркин выпрямился, коротко и твёрдо глянул в глаза Андрея.
— Выдёргивай эту хреновину, я за инструментом схожу.
Андрей стал высвобождать пилу, а он взял рубашку и через весь двор пошёл к распахнутому, как все в этот день, сараю Жени. Андрей сам ли понял, или от Проныры что узнал… И плевал он на всё. Андрей прав. Он снимает за работу. Значит, инструмент хозяйский на нём. Как он потом это уладит, что на чужой работе хозяйский инструмент тупит — его забота.
Когда Эркин, оставив на двери сарая рубашку, вернулся с пилой и топором, Андрей уже справился с ржавой рухлядью и ждал его.
— Во! — после первого же запила заулыбался Андрей. — Это дело. Сам точил?
— Не нанимать же! — усмехнулся Эркин.
Зря, что ли, он почти каждый вечер колупался в сарае, доводя до ума инструмент.
— Кормёжку дважды обещали. Тоже, что ли, сообща?
— А не всё равно, хотя… много хозяев плохо.
— Чем это?
— Все бьют, и никто не кормит.
— Это да. Бывает. Посмотрим, как накормят.
Солнце пекло вовсю. Рубашка Андрея потемнела и прилипла к спине. Торс Эркина влажно блестел.
— Пошёл?
— Пошёл!
— Готов.
Ещё один сарай заполнен колотыми, словно светящимися в полумраке сарая, поленьями. Андрей слегка сдвигает козлы, чтобы не мешали. Дрова хорошие, лёгкие. Клин ещё ни разу не понадобился.
Во дворе показались белые мужчины. По-воскресному одетые, благодушные. Они сидели на верандах, потягивая из стаканов разноцветные напитки, и свысока поглядывали на двух цветных, что кололи для них дрова. Андрей был и для них цветным. Только цветной будет вкалывать наравне с индейцем. Да ещё в воскресенье. А так… почти как до войны, до нелепой, невозможной победы русских, до освобождения.
— Во дармоеды, — показал на них глазами Андрей.
— Если б они работали, мы б что делали? — хмыкнул Эркин.
— И то верно.
— Лишь бы не лезли, а мне на них… накласть с присвистом и перебором.
Ближе к полдню в ворота стали заглядывать ищущие работы. Но дальше ворот не шли. Эркин или Андрей, не отрываясь от работы, коротко освистывали их, давая сигнал "занято".
— Долго спят, — хохотнул Андрей. — Они б до вечера чухались.
Бегала, суетилась нарядная ребятня. Алиса держалась у дома. Эркин краем глаза заметил, что она только раз немного поиграла в мяч с какими-то девчонками и ушла к своему крыльцу. Эркин глубоко всадил топор, поднял вместе с чурбаком и, крутанув в воздухе, ударил о землю обухом. Поленья брызнули в стороны.
— Пора бы и пожрать.
— Засуетились бабы. Как раз сарай кончим.
Эркин затворял дверь очередного заполненного сарая, когда к ним подбежала и остановилась в двух шагах девочка лет двенадцати с туго заплетёнными тёмно-жёлтыми косичками.