— А я откуда знаю?
— И чего вылезла?! Мы и так уже уходить собирались. И лампа зачем? День же. И солнце.
— Это-то понятно.
— Так объясни.
— А чтоб мы её не разглядели. Когда против света, лица не видно.
— Ч-чёрт, верно. Видеть видели, а узнать не узнаем. Ну ладно, а вылезла тогда зачем?
— Да фиг с ней. Если о всех беляцких причудах думать… А обед был хороший.
— Это да. Всегда бы так кормили.
— И всегда так работать?
Андрей засмеялся.
— Тоже верно. Смотри. Всего один остался. Но зато не меньше грузовика тут вывалили. Ну, пошёл?
— Пошёл.
Жара незаметно, совсем незаметно спадала. Просто солнечные лучи уже не жгли, а грели, стало легче дышать, разлитый вокруг свет уже не резал глаза, и не сразу высыхал пот, холодя тело.
— Всего ничего осталось.
— Вперёд не заглядывай, труднее будет.
— Знаю.
Медленно остывающее солнце сползает за дома, в тени становится прохладно. Они продолжают работать в прежнем ритме, но близящийся конец работы отпускал подавляемую усталость. Каждый удар топора, оставаясь сильным и точным, требует теперь больших усилий. Но со стороны это прежние ловкие быстрые движения.
Уложены последние поленья, подобраны щепки. Они заносят козлы, Эркин укладывает на место пилу и топор. Андрей оглядывает сумеречный сарай.
— А здорово ты его обиходил. Я помню, какой развал был.
— Мг, — у Эркина нет уже ни сил, ни желания что-то выдумывать. Да и конечно, если он сам помнит все дома города, где ему пришлось работать, все закоулки станции и рынка, то почему у Андрея будет по-другому? Понял, так понял.
Они выходят, Эркин затворяет дверь, надевает и застёгивает рубашку, и они не спеша оглядывают двор. А ведь и не скажешь, что с утра тот был завален брёвнами. Только, как и утром, в центре стоят женщины, хозяйки. И они идут к ним. Выпрямившись. Хотя больше всего хочется сейчас лечь, распластаться и закрыть глаза, и чтоб ничего больше не было. Но по неистребимой привычке скрывать усталость, как боль, они идут твёрдо и ровно.
— Принимайте работу, — Андрей улыбается непослушными отяжелевшими, как и всё тело, губами.
Кто-то, вроде не Женя, но Эркину уже неважно кто, протягивает им деньги. Он берёт после Андрея три радужных четверных кредитки, складывает их и прячет в нагрудный карман.
— Спасибо, мэм. Всегда к вашим услугам, мэм, — благодарит Андрей.
— Спасибо, мэм, — повторяет за ним Эркин.
И уходят они вместе, как пришли утром, закрывая за собой ворота.
На улице Андрей останавливается, и Эркин по инерции чуть не налетает на него.
— Однако попахали мы сегодня, — тихо смеётся Андрей.
И Эркин невольно ухмыляется в ответ.
— Руки как не мои.
— Ага. Завтра, как думаешь, на станцию?
— Если проснусь, — Эркин сводит и разводит лопатки.
— К утру жрать захочешь, проснёшься. Ладно, я пошел. Бывай.
— Бывай.
Вечерний двор наполнен голосами. Эркин вошёл уже через калитку и, как всегда, не глядя по сторонам, прошёл в дом. На лестнице он дважды спотыкался, цепляясь носками кроссовок за ступеньки.
Женя обернулась к нему от плиты.
— Накормили, — опередил он её вопрос, непослушными пальцами вытаскивая деньги. — Вот, возьми.
— Чаю хоть выпей.
— Нет, — мотнул он головой. — Нет, Женя. Умоюсь и лягу. Ничего больше не надо.
Она хотела что-то сказать, но увидев его лицо — он перестал за ним следить — промолчала.
В кладовке было темно и прохладно. Эркин вытащил постель, развернул её и стал раздеваться. Да, обмыться, смыть засохший пот.
— Эркин, — позвала его Женя.
Он послушно вышел и оторопело заморгал. Когда она успела вытащить таз? И ковш с водой на табурете рядом.
— Грязное клади сюда. И трусы давай, Алиса в комнате. — Женя говорила негромко, но голос её не допускал возражений, и он не мог не повиноваться. — Становись в таз, оболью тебя. А теперь просто намылься… прямо ладонями… повернись спиной, я намылю… Давай-давай, пот смоешь. Ну вот. И ещё раз оболью. Вытирайся. Иди ложись.
— Спасибо.
— Иди-иди. Я тебе холодного чаю принесу.
Но когда она заглянула в кладовку, он уже спал, раскинувшись и еле слышно постанывая во сне.
Женя поставила его чашку на кухонный стол. Ночью, если захочет, встанет и выпьет. Ну, не сумасшедшие они?! Ну, завтра бы доделали. Загонит он себя такой работой. Как сказала эта старая дура Маури: "Им это игрушки, а не работа". Видела бы она его сейчас. После игрушек. Это он там, на чужих глазах, неутомимый, а так… Разбудить, заставить поесть? Нет, пусть спит. Да и в самом деле, кормили их хорошо. Ни одна в одиночку — Женя невесело усмехнулась — им бы такого обеда не выставила. Нет, в общем, удачно получилось.