— Опусти.
Наконец-то! Он распускает мышцы с невольным вздохом облегчения…
…- Так вы что? Так можете… безо всего… ну без…?
— Без бабы? — приходит Эркин на помощь Андрею. — По приказу?
— Ну да.
— Можем, — пожимает он плечами.
— Как это? Ну… — Андрей краснеет, путается в словах.
Эркин усмехнулся.
— Раз можешь, значит, обучен. Готов к работе. Я ж говорил. Слушать — приятно не будет.
Андрей сплёвывает, закуривает частыми затяжками.
— Ты того, про кожу обещал, а не про это…
— К тому и веду. Так нас и отсортировали. И погнали…
…Брили наголо. Везде. Даже брови снимали. И вот он стоит перед двумя белыми. Они, как и врачи, в белых халатах. Но на столе рядом какие-то странные тряпки навалом, ножницы, миски с остро пахнущей жидкостью. Они весело с незлой насмешкой оглядывают его.
— Ну-ка, покажись.
Один из них берёт его за руку и поворачивает то одним боком, то другим. Он старается не отводить глаз, чтобы видеть их и не пропустить удара, но второй берёт его за подбородок.
— Не верти головой. Так. Ну что? — обращается к первому. — Что будем делать?
— Картинку, — смеётся тот. — Материал отменный. Много добавлять, только портить, — и уже ему. — Стой смирно. Руки за спину. Ноги расставь. Вот так. Сейчас мы тебя сделаем.
Белый берёт миску с плавающей в ней кистью и покрывает густой коричневой мазью его лобок.
— Вот так тебе. Только обозначим. Давай покрышку.
А, это не ему, другому белому. Чёрная плотная ткань плотно прилегает, как приклеивается к коже, закрывая окрашенное место. Белый разглаживает ткань, аккуратно срезая, на его взгляд, лишнее.
— Ну вот, тело мы сделали. Теперь голову.
— Подмышки делать не будешь?
— Нет. Я бы ему и лобок не делал, но по стандарту положено. Ты посмотри, мышцы накачает, проработает… Вся эта волосня только испортит картину. Так голова… Что у нас с головой?
Белый крутит его голову, держа за уши. У белого пальцы сильные, но мягкие. Но… но словно не чувствуют, что в них живое… Он не живой для них.
— Форма неплохая.
— И лицо…
— Сделаем так… Давай основу. Цвет и форму менять не будем. Только длину отрегулируем.
Кисть покрывает его голову мазью, или это краска такая?
— И прядь сделаем. Вот смотри, — несколько новых мазков поверх уже сделанного.
— Не скосил?
— Симметрия неестественна. Пойми, здесь главное иллюзия естественности. Так, покрышку поплотнее. Срежь ему на затылке.
— Не высоко?
— В самый раз. Шея открытая здесь. И брови теперь, — и уже ему. — Не дёргайся, не больно.
Два мазка перечёркивают ему лоб.
— Поправь.
— Зачем. Переносицу оставим, — и опять ему. — Улыбнись.
Он послушно раздвигает губы.
— Ну вот, куда ему сросшиеся. И излома не надо. У него глазница аккуратная. Вот по этой линии и пройдёт. Давай покрышки. И ресницы. Чуть-чуть. Закрой глаза. Вот так. Вот и всё. Пошёл!
Шлепок по ягодицам отправляет его к другому столу. Глаза слиплись, он почти ничего не видит в крохотные щёлочки. И уже другой белый покрывает всё его тело вязкой оранжевой мазью с острым неприятным запахом.
— Руки в стороны, — рычит белый, — ноги шире, пальцы растопырь. Нагнись, — кисть с нажимом проезжает между ног и ягодиц, — глаза закрой, губы сожми…
Лицо покрывает липкая мазь.
— И не открывай глаз, болван. Ослепнешь. Направо. Вперёд. Стой. И стой так, понял?
Тело начинает щипать, колоть как иголками. Везде…
…- И сколько ты так стоял?
— Не знаю. Слышал, падали рядом, кричали, надзиратели ругались. Сам знаешь, что с упавшими делают.
— А то нет!
— Вот и стоял…
…Боль не сильная, но она везде, по всему телу, малейшая попытка пошевелиться только усиливает её. От напряжения дрожат руки, подкашиваются ноги. И каким же облегчением приказ надзирателя.
— Вперёд… налево… вперёд… направо… вперёд… Вниз. Вниз, образина. Пошёл или скину.
Он осторожно спускается по ступенькам в воду. Бассейн? Может, в воде будет легче? Вода по колени, бёдра, грудь, по плечи. Она густая и вязкая.
— Вперёд. Вперёд, не утонешь! — ревёт надзиратель.
— А утонет, туда и дорога, — хохочет кто-то.
Вытянув руки перед собой, он нащупывает ногами дно и идёт, пока не натыкается на что-то.
— Руки опусти! — орёт надзиратель, — вперёд!