— Ты занята, дорогая?
Он невольно вздрагивает от этого непонятно откуда идущего голоса и замирает, но она взглядом приказывает ему продолжать, вытягивает руку, нажимает незамеченную им раньше кнопку на тумбочке у изголовья и спокойно отвечает:
— Да, милочка. У тебя что-то срочное?
Он продолжает медленно, мягко горячить её, а разговор идёт своим чередом.
— Мне скучно, дорогая. Может быть, погуляем?
— Нет, милочка. У меня совершенно иные планы. Хочешь зайти?
— Ну, если я не помешаю.
— Ты никогда не мешаешь, милочка.
— Тогда я переоденусь, а то я думала пройтись, и поднимусь к тебе.
— Ну, разумеется. Я тебя жду.
Она снова нажимает кнопку и лукаво смотрит на него.
— А теперь поспеши, индеец. Я не люблю паузы между глотками.
— Да, миледи. Как скажет миледи.
Ну что ж, быстро — не медленно, у неё уже дёргаются края. Он глубоко вводит ладонь так, чтобы большой палец упирался в начало щели, в бугорок под верхним углом, а четыре пальца ушли в глубину, быстро и часто шевелит ими, одновременно двигая всей рукой вперёд и назад, имитируя толчки. У него начинают ныть мышцы предплечья, но она уже закусила губу, её глаза наполнились слезами, дрожь пробегает по телу. Она сама хватает себя за груди, сжимает их, извивается, будто пытаясь уйти от его руки. Ну… ну ещё… немеет от напряжения правый локоть, но она уже бьётся в судорогах, всхлипывает, что-то выкрикивает и обмякает. Он высвобождает руку и облегчённо вздыхает. Успел. Она смотрит на него влажными и какими-то пустыми глазами.
— Ты молодец, индеец.
— Спасибо, миледи.
— Открой тумбочку с той стороны и достань салфетку.
— Да, миледи.
Та сторона — это справа от него. Он перекатывается по кровати и открывает тумбочку. Там стопка пропитанных душистиком салфеток. Ну, это он знает. Ещё в питомнике научили. Но запах другой. И здесь же в тумбочке корзинка для использованных салфеток. Он так же быстро перекатывается обратно к ней и обтирает салфеткой ей низ живота, лобок, щель, внутреннюю сторону бёдер.
— И себе возьми, оботри руку.
— Спасибо, миледи.
Он как раз закончил протирать себе руки, сбросил испачканные салфетки в корзину и закрыл тумбочку, когда раздалось:
— Дорогая?
— Входи, милочка.
А ему куда? Он пытается поймать её взгляд, но из-за белых занавесей возле окна уже вошла та, другая. Пухлая невысокая брюнетка в пунцовом халатике, открывающем до середины грудь и с распахивающимися при каждом шаге полами.
— Как ты себя чувствуешь, дорогая?
— Спасибо, милочка. Ты так заботлива.
Он скорчился в углу кровати и замер, зная, что неподвижного замечают не сразу. Веки он опустил сразу, и блеск глаз не мог его выдать. Но что ж ему теперь, с двумя работать? Этак никаких сил не хватит.
1992; 7.12.2010
ТЕТРАДЬ ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
— Какая дивная погода, дорогая!
— Да, милочка, настоящая рождественская.
— Да, дорогая, так надоела эта слякоть. А это что? — похоже, заметила всё-таки. — Рождественский подарок?
— Что меня всегда восхищало в тебе, милочка, это твой юмор. Представь себе, да.
И радостный смех в два голоса.
— Ну-ка, дорогая, покажи его.
— Смотри, милочка. Я не эгоистка. Покажись, индеец.
Он встаёт и смотрит на неё. Она жестом показывает ему, куда он должен стать. Брюнетка сидит на широком низком пуфе в изножье кровати. Её халат совсем распахнулся, открывая лоснящееся, в жирных складках тело.
— Прелестно! Дорогая, индеец-спальник — это действительно редкость.
— Ну, милочка, мне был обещан уникум. А мужчина, настоящий мужчина, всегда держит слово.
— Да, правда, но рождественский подарок запоздал на месяц.
— Как и рождественская погода, милочка.
— Я надеюсь, дорогая, этот рождественский подарок не разорил его?
— Это было бы слишком обидно, милочка!
— Но неужели это всё? Дорогая, он всегда дарил драгоценности. Мне, во всяком случае.
— Ну, на мне, милочка, он решил нарушить традицию. Но я довольна. Сама подумай. От драгоценностей нет никакого удовольствия, если их некому показать. А здесь… — она смеётся, — здесь я получу всё.