Спать улеглись тут же у костра. Андрей и Эркин по одну сторону, Фредди и Джонатан по другую. Спали, прижавшись друг к другу спинами.
Немного поспав, Эркин встал и ушёл к стаду.
Днём тепло, в одной рубашке можно, а ночью уже куртка нужна. Осень. Запахи дыма, вянущей травы и стад. И всё чаще подкатывает к горлу тоска. Как бы ни было, что бы ни было, ложась спать и закрыв глаза, он видел только одно… Но наяву не смел ни думать, ни вспоминать. Нельзя. Всё можно. Питомник, распределители, Паласы, имение, — всё. А это нельзя. Чтобы ни словом, ни жестом, ни взглядом… У костров ему рассказали о многом. И о Дне Империи тоже. Кто были те бедолаги, нашедшие свою смерть за посягательство на честь белой женщины, он сразу понял. Не дурак. Да и другие сообразили. О спальниках теперь совсем по-другому говорили. Он опасался, конечно, по-прежнему, но… но самую малость по-другому стало. Зачем это белякам понадобилось? Раз белякам нужно, то нам это и близко… Эркин прислушался и снова не спеша пошёл между бело-чёрными грудами спящих бычков, негромко подсвистывая им. А… когда же, да, позавчера…
…Он шёл уже к своему костру, и его вдруг позвали тихим Паласным свистом. От неожиданности он остановился, показал, что услышал и понял. И от костра шагнул к нему высокий мулат в заношенной заплатанной одежде дворового работяги. Их было трое: негр, мулат и трёхкровка. Все паласники. Он не отпирался. Глупо. Как он их с первого взгляда опознал, так и они его. Позвали к своему костру.
— Мы за тобой второй день смотрим. Думаем, наш, — мулат смотрел на него открыто и чуть насмешливо.
— Ну, так чего? — ответил он, садясь к костру.
— Не боишься?
— Чего?
— Что русские опознают, — усмехнулся трёхкровка.
— А вы, — ответно усмехнулся он, — только их боитесь?
— От других мы отобьёмся, — спокойно сказал негр.
Он кивнул, глядя на их тренированные налитые плечи, распирающие ветхие рубашки, на длинные ножи. Они и носили их открыто, в самодельных, подвешенных к поясам ножнах. И первый неожиданный вопрос:
— Горел?
Он кивнул.
— Мы тоже.
Трёхкровка улыбнулся
— Здорово покорёжило. Думал, не отваляемся, замёрзнем к чёртовой матери.
— Это зимой, что ли?
— Ну да, — они удивлённо смотрели на него. — В заваруху.
— Как же вы выскочили?! — вырвалось у него. — Ведь Паласы все пожгли, паласников постреляли.
— А мы не выскочили, — хмыкнул мулат, — мы выползли.
— Из одного, что ли?
— Нас в распределителе всех на расстрел вывели, — стал рассказывать трёхкровка. — Ну, в суматохе не отделили нас. А тут русские. Мы как рванём все врассыпную. И мы, и беляки. Кто поверху бежал, тех русские остановили, а мы в трубу сточную и залегли там. Переждали. Выползли. Распределитель горит. Беляки, что стреляли нас, двое там или трое, лежат, ну что осталось от них. Мы где шажком, где ползком и дёрнули оттуда. Хорошо, в штанах были. Не успели раздеть нас.
— Повезло, — кивнул он.
— А ты?
— Со мной иначе, — усмехнулся он. — Я пять лет как не спальник.
— Как это?!
— Ты что?!
— Шутишь?!
Три вопроса слились в один возглас, они даже подались к нему.
— Купили в имение и поставили скотником, — он оглядывал их смеющимися глазами. — Тогда и перегорел.
Они переглянулись.
— Слушай, парень, — заговорил негр, — ты не шути этим, не надо. Горишь насмерть, а перегоришь, говорят, и года не протянешь, сам себя кончишь.
— Слышал, — кивнул он. — Только вот он я, перегорел и живу.
— Ты… ты ж… — у трёхкровки на глазах выступили слёзы.
— Что я же? — он рассмеялся их удивлению.
— Сколько ж тебе, парень? — тихо спросил мулат.
— Двадцать пять полных. А горел в двадцать.
— И… и как ты… потом, ну, после?
— Никак, — пожал он плечами. — Я ж говорю, скотником был, за скотиной смотрел. Доил, убирал, всё такое… Боль отпустила когда, то… нормально жил, — он усмехнулся, — по-рабски.
— И не пробовал… работать?
— На хрена мне это? — искренне изумился он вопросу. — Вы что, не наелись дерьма этого?
— По горло, — спокойно ответил мулат, а остальные кивнули. — Значит, ставить не можешь. Ты эл?
— Был элом, — кивнул он, — а вы?
— Мы элы, а он, — мулат кивком показал на трёхкровку, — он джи. И тоже… были. И горели одинаково. И не нужно нам ничего. Тоже одинаково.
Он понимающе кивнул.
— Значит, так живёшь, — усмехнулся негр.