Эти мысли утешали Шамара еще больше, чем солнце, лучи которого, проникая в окно, рисовали на светлой стене черную тень решетки: охваченный приятною ленью, он забывал весь свет. Но свет не забывал его. Г. Лелонг де-Рожерэ и доктор Шаржбеф с любовью следили за его выздоровлением. Мало-по-малу директор смягчил в отношении к нему свою административную суровость. Он ласково разговаривал с ним, расспрашивал, хорошо ли он пообедал, есть ли у него аппетит, хорошо ли варит его желудок, спокойно ли он спит. Он называл его: „мой друг“. Это внимание трогало больного: положительно между ним и обществом восстановился мир. Выходя из лазарета, директор и доктор всякий раз все более и более радовались тому, что опасность рецидива уменьшается. Между тем министерство, пресса, общественное мнение волновались, находя, что дело слишком затянулось: болезнь осужденного продолжалась непозволительно долго. Снова пошли слухи о бегстве, которому более или менее покровительствовало начальство, из страха перед местью анархистов, и им верили. В палату поступила новая петиция о запросе. Прежде чем назначить срок прений по этому вопросу, министерство запросило доктора Шаржбефа, когда больному можно будет выйти из лазарета. Доктор ответил вполне беспристрастным отчетом и в заключение заявил, что по совести запрещает больному на неопределенный срок выход, который может быть для него гибельным“.
Подкрепившись этим свидетельством, министр весьма красноречиво объяснил палате, что болезнь укрывает больного от действия правосудия; это, — сказал он, — есть патологическая привилегия. В свою речь он вставил несколько красивых фраз, сравнивая современные больницы с церквами, которые в былые времена давали неприкосновенное убежище. Вся палата разразилась рукоплесканиями при этом сравнении: правая приветствовала его, как знак почтения правительства к церкви; левая, напротив, находила, что он кстати противопоставил светское учреждение обычаю, запятнанному клерикализмом. Когда оратор вернулся на место, товарищи встретили его поздравлениями. Речь его решено было напечатать и публично выставить.
Однако, через несколько дней Шамар был в состоянии вставать. Он сначала прошелся немного по комнате; сестра и фельдшер поддерживали его, ноги его ослабели и казались ему пустыми. Потом, мало помалу, как он выучился говорить, так он стал учиться и ходить один. Он с каждым днем проводил все больше и больше времени на ногах. Наконец, настал час, когда он, окончательно выздоровев, вышел из лазарета и вернулся в свою камеру. Стены ее показались ему более тесными, окна более узкими, постель более жесткою, пол более холодным, чем прежде. День тянулся длинный и ничем не занятый. А между тем Шамар не очень скучал; в сущности, самая скука занимала его. За неимением достаточного пространства для ходьбы, он копался в собственной, обновленной душе: в здоровой, светлой душе, открытой для добрых, доверчивых, радостных чувств; он рассматривал ее со всех сторон, как осматривают собственный, вновь приобретенный дом, который собираются меблировать по собственному вкусу. Да, огонь горячки, лекарства, тишина выздоровления — все это очистило, омыло, выполоскало, переделало Шамара заново. Его ненависть, его стремление к насилию исчезли; в прежнее время, когда жизнь не давала ему ничего кроме бедствий, он презирал жизнь и свою, и чужую. Теперь, когда он почувствовал в жилах, в костях, во всем теле сладкий и могучий призыв к жизни, он полюбил жизнь. Теперь, когда нежная заботливость окружающих показала ему, что такое благополучие, ему стало казаться, что единственное желательное, единственное возможное существование для человека — это существование честного труженика. Несомненно, он переродился. Корабль увезет его далеко, далеко, в другой свет, и там начнется для него настоящая жизнь, жизнь хорошего работника, жизнь честного человека. И Шамар не лгал сам перед собой; даже исповедник-гипнотизер не нашел бы в нем никакого дурного инстинкта. Он уснул счастливый, крепким сном.
Шум ключей разбудил его. В ночной темноте окно его камеры уже вырисовывалось беловатым пятном. Заключенный быстро вскочил и сел на постели: свет фонаря упал на пол. Дверь открылась; вошли несколько человек. Шамар узнал сторожа, бороду директора, сутану священника, и увидел еще одного господина, который держал в руках высокую шляпу, блестевшую при свете фонаря. Шамар выпрямился, опираясь на левую руку, а правым кулаком тер себе глаза, спрашивая: