Вольтарина де Клер
Анархизм и анархические традиции
Американские традиции, возникшие из религиозного бунта, в узких рамках маленьких самодовлеющих поселений и тяжелой пионерской жизни, развивались в продолжение колонизационного периода, на протяжении ста семидесяти лет, от основания Джемстоуна до Революции, Это была великая эпоха выработки конституции, время хартий, более или менее гарантировавших свободу. Смысл этих документов хорошо выразил Вилльям Пенн, говоря о хартии для Пенсильвании: „Я хочу отнять и у себя, и у моих преемников возможность делать зло“.
Революция была всеобщим и внезапным осознанием этих традиций, их провозглашением во всеуслышание, ударом, нанесенным непокорной волей — враждебной силе тираниям, которая никогда уже не в состоянии была оправиться от этого удара. Но с тех пор и до сего времени тирания не переставала изменять и переделывать орудия правительственной власти, те самые, которые Революция хотела преобразить и удержать для защиты свободы.
Для среднего американца наших дней Революция означает ряд сражений, в которых армии патриотов сражались с армиями Англии. Миллионы школьников в наших народных школах обучаются умению рисовать карты осады Бостона и Йорктоуна, понимать общий план разных кампаний, называть цифры сдавшихся военнопленных. От них требуют, чтобы они называли числа, когда Вашингтон перешел Делавар по льду, чтобы они „помнили о Паоли“, повторяли „вдову Молли Старк“, называли бы генерала Вэйни „безумным Антони Вэйни“ и презирали бы Бенедикта Арнольда. Школьники знают, что Декларация Независимости была подписана 4 июля 1776 года, а Парижский договор — в 1783. Они думают, что изучили Революцию — да будет благословен Джордж Вашингтон! Они не задумываются о том, почему говорят „революция“, а не „война с англичанами“. Так ее называют, вот и все. А почитание имен у детей и у взрослых так владеет ими, что выражение „Американская Революция“ стало священным, хотя для них оно означает всего только победу силы, тогда как слово “Революция“, выражающее более широкие возможности, стало ненавистным и пугающим призраком. И в том, и в другом случае это слово содержит для них только представление о вооруженной силе. Давно уже случилось то, что Джефферсон предвидел, когда писал:
„Дух времени может измениться и изменится. Наши правители станут развращенными, а народ беспечным. Любой фанатик может стать угнетателем, а лучшие люди — его жертвами. Надо как можно чаще повторять, что закрепление каждого существенного права на законном основании должно совершаться в такое время, когда наши правители еще честны, а мы сами — едины. После окончания этой войны мы начнем скатываться вниз. Тогда уже не будет более необходимости ежеминутно прибегать за помощью к народу. Поэтому он будет забыт, а его правами будут пренебрегать. Народ будет целиком поглощен добыванием денег и навсегда: перестанет думать о том, чтобы объединиться и внушить уважение к своим правам. Таким образом, цепи, оставшиеся не разорванными при окончании этой войны, будут становиться все тяжелее и тяжелее, пока наши права не оживут или не умрут в судорогах.“
Людям того времени, выражавшим дух того времени, сражения их казались малой долей Революции, мимолетными случайностями, с которыми они имели дело, как с частью игры, в которую они играли. Но цель, которую они имели в виду до, во время и после войны, была настоящая Революция — изменение политических учреждений, которое должно было превратить правительство из высшей власти, стоящей над народом с бичом в руках, в услужливого агента, ответственного, бережливого и заслуживающего доверия (однако, не настолько, чтобы не нужно было постоянно следить за ним), для выполнения задач, представляющих общий интерес, и для того, чтобы определять те границы, перейдя которые свобода одного человека нарушает свободу другого человека.
Таким образом, исходной точкой их поисков правительства с наименьшей возможной властью была та же социологическая почва, на которой современный анархист строит свою безвластническую теорию, а именно: принцип, что политическим идеалом является равная свобода. Различие заключается, с одной стороны, во взгляде, что наибольшее приближение к равной для всех свободе может быть достигнуто решением большинства во всех вопросах, предполагающих единство действия (а такое правление большинства они считали возможным осуществить путем введения некоторых простых правил о выборах), а с другой стороны, в той мысли, что правление большинства и невозможно, и нежелательно; что всякое правительство, каковы бы ни были его формы, будет в руках незначительного меньшинства, как это убедительно доказало развитие штатных и федерального правительств Соед. Штатов; — что кандидаты, выставляющие свои программы перед выборами, не станут выполнять их, ставши у власти, а будут действовать по своему усмотрению; — и что если бы даже воля большинства могла быть навязана, то и тогда она была бы гибельна для свободы, которая лучше всего может быть достигнута путем предоставления добровольным союзам заведовать общественными делами, в которых они заинтересованы, не прибегая к принуждению против тех, кто в них не заинтересован или в чем-либо не согласен.