Вольтарина де Клер
Анархизм в литературе
На протяжении долгих семнадцати веков, видевших поглощение больной римской цивилизации, вместе с заимствованными ею греческими идеалами, красной волною неистовствующего варварства, которое верило в победу над смертью и плевало на греческое наслаждение жизнью с великолепным презрением северного варвара, для Европы и Америки было одно великое вдохновляющее слово в искусстве и литературе — христианство. Здесь не приходится рассматривать, как близок или далек был христианский идеал в ходе своего развития, к учению Назареянина. Извращенный, омраченный, потускневший. он все же был слабым эхом, неясным призраком Креста, возвеличением идеи самоотречения. В его формы отливались мечты развившегося варвара, он давал варвару образ для воплощения, будь то воплощение в глине, на канве или на пергаменте. Куда бы мы ни обернулись, мы повсюду видим касты. неподвижную прочность орденских организаций, беспрекословное подчинение личности, наблюдение за каждым порывом гения. Аскетические тени на всем. Нигде не пробивается солнечный луч самоутверждения. Богословский пессимизм был понятен душе борющегося человека, видевшего в нем дальнейшее развитие своих собственных суеверий. Этот пессимизм давил мечтателя, заставлял его творить безжизненные формы по установленному образцу, не такими, какими он сам их видел, а такими, каким требовали свыше предписанные цели.
Наконец, варвар цивилизовался. Он сам прошел свой путь к утонченности — и к испорченности. Он попрежнему проповедует (и исповедует) презрение к смерти — когда умирать приходится другим. Он все еще проповедует покорность воле Божьей — но с тем, чтобы подчинялись другие. Он все еще прославляет Крест — но предлагает другим нести его. Там, где стоял тщеславный и опьяневший от крови Рим — там стоят теперь Империи и Республики тех, чьи предки разрушили Рим.
Но в течение последних трех столетий мечтатели видели путь христианского идеала к банкротству. Один за другим, в меру своего дерзания, они высказывали свои мысли. Одни рассуждали, другие смеялись, третьи обращались к логике и сатире, но все, каждый по своему, чувствовали, что человечество нуждается в новом моральном идеале. Сознанный или неосознанный, в церкви или вне ее, но таков был “дух веявший над водами“. И вот он был создан и появился — тот идеал, который должен был с новой силой ударить по сердцам людей и заставить их петь более, мощную песнь, чем они пели встарь. Заметьте: эта песнь должна была быть сильнее, шире, глубже, или не быть вовсе. Она должна была воспеть все, что уже было воспето, и еще нечто новое. Ее миссия — не отринуть прошлое, а утвердить его и объяснить его в целом. И сегодняшний день тоже, и завтрашний день тоже.
И этот идеал, единственный, могущий заставить учащенно биться моральный пульс мира, единственное Слово, могущее оживить “мертвые души“, ждущие этого морального воскрешения, единственное Слово, могущее вдохновить мечтателя, музыканта, художника пера или резца, обладающее силою воплощать свою мечту, это — анархизм. Ибо анархизм означает полноту бытия. Он означает возвращение лучезарной греческой жизни, греческое преклонение перед красотой без греческого равнодушия к рядовому человеку. Он означает христианскую искренность и христианский коммунизм без христианского фанатизма и христианской тирании. Он означает совершенную свободу, свободу материальную и духовную.
Свет греческого идеализма померк, ибо при всей, своей любви к жизни и к бесконечному разнообразию красоты, при всей свободе своего интеллекта, он никогда не стремился к материальной свободе. Для него илот был не менее вечен, чем боги. Поэтому боги отошли в прошлое, и вечность их оказалась мимолетной.
Христианский идеал померк, ибо, при веем своем возвышенном коммунизме, с его доктриной всеобщего равенства, он был связан с духовной тиранией, стремившейся отлить в единую форму мысли всего человечества, клеймившей всех людей клеймом покорности, подчинявшей всех требованию жить для смерти и порождавшей все другие виды тирании.
Анархизм победит, ибо его идеи свободы, вместе с растущим духом мятежа, приходят, прежде всего, к рядовому человеку, рабу материальных условий, и внушают ему, что и он также должен иметь независимую волю и возможность свободного приложения ее: что никакая философия, никакое достижение и никакая цивилизация не имеют значения, если они не означают, что рядовой человек получит возможность работать где, он хочет и над чем он хочет; что он будет свободно получать долю того, что другие люди будут по своему выбору и желанию производить, и что он, труженик веков, станет краеугольным камнем здания, — тем камнем, без которого ни одно строение не может быть прочным.