Гервинус в Германии, в недавние годы навлекший па себя обвинение в измене, стал применять тот же метод и заявил, что прогресс состоит в постоянно растущем упадке централизованной власти и развитии местной автономии и свободной федерации.
Дополняя эту работу историков, одновременно развивался новый род литературы, созданный духом свободного исследования. Он состоял из ряда глубоких исследований условий жизни и психологии доисторического человека, примером которых могут служить труды сэра Джона Леббока. Хотя предмет этот до сих пор еще не вполне выяснен, но мы все же узнали из них о настоящих источниках всякой власти и о факторах, делающих власть устаревшим пережитком. Кроме того выяснен любопытный круг развития: отправляясь от отсутствия какой-бы то ни было сознательно признаваемой власти, человек проходит через различные стадии веры во многие авторитеты, доходит до веры в единый авторитет и, наконец, вновь приходит к отрицанию всякого авторитета, но на этот раз уже сознательно и разумно.
Венчая работу историка, выступает труд социолога. Герберт Спенсер, с бесконечным терпением и удивительной настойчивостью работая на деталями, классификацией и обобщением, пользуется фактами, добытыми другими и из них выводит великий Закон Равной свободы: “Человек должен иметь свободу делать то, что он хочет, с тем, чтобы, поступая так, он не нарушал бы равной свободы каждого другого человека“. Раннее издание “Социальной статики“ — логическое, научное и смелое утверждение великих основных свобод, требуемых анархистами.
После утомительного напряжения, необходимого для изучения таких авторов, для нас наступает отдых, когда мы обращаемся к писателям соседней с ними области, лежащей между ними и чистыми беллетристами. Писатели этой средней области заняты фактами жизни, относящимися к чувствам и надеждам человечества. Среди них мы прежде всего отметим Эмерсона, Торо, Эдуарда Карпентера. Теперь мы перестаем рассуждать о развитии свободы в прошлом и начинаем чувствовать ее, начинаем тянуться к тому, что она будет означать. Никто из тех, кто знает идеи Эмерсона, не станет отрицать, что это — интеллектуальный анархизм. С безмятежных высот самосознания Я смотрит на свои возможности, не страшась сил внешнего мира. Эмерсон, мечтавший о том, чтобы жить, подобно Торо, здоровой жизнью лесов, также был под влиянием анархического идеала, убеждающего людей отказаться от ненужной роскоши, порабощающей их и тех, кто работает на них, — отказаться для того, чтобы душа, угасающая среди шума и гама погони за богатством, могла ответить на слабый еще призыв к Возрождению в тишине, уединении и простоте свободной жизни.
Такую же ноту берет и Карпентер в своей книге “Цивилизация, ее происхождение и развитие“, — труд, который может самого “цивилизатора“ заставить увидеть себя в совершенно ином свете, чем тот, в котором он привык себя видеть. И тем же трепетом пронизана книга “Город Ужасной Ночи“, мастерское произведение неизвестного гения, который был публицистом и поэтом слишком утонченным, чтобы привлечь к себе внимание, поглощенное громко провозглашаемыми ходячими истинами, но который любим всеми, кто ищет фиалок души, — некий Томсон, известный в литературе как “Б. В.“ Столь же мало известна и столь же симпатична книга “Английский крестьянин“ Ричарда Хитса, — ряд набросков, так насыщенных любовью, так глубоко проникающих в души совершенно противоположных друг другу людей, изображающих их с такой нежностью и силой, что читая их нельзя не чувствовать, что перед нами человек, который действительно верит в то, во что он верит, действительно желает свободы выявления для всего человеческого духа.
Нечто Эмерсоновское, стремящееся к индивидуальным достижениям, в соединении со страстью Хитса, можно найти в замечательной книге, слишком хорошей, чтобы стать популярной — “История моего сердца“ Никогда еще не было высказано более смелое пожелание, чем это: “Я молюсь о том. чтобы найти Высочайшую Душу — более великую, чем божество, лучшую, чем Бог“. В заключительных страницах этой удивительной книжечки встречаются следующие строки:
“Что какое-нибудь человеческое существо смеет применить к другому слово “нищий“ — в этом для меня величайшее, самое низкое, самое непростительное преступление, какое может быть совершено. Каждое человеческое существо, просто в силу своего рождения, имеет право на землю и все ее продукты, и если не получает их, то ущерб терпит сама жизнь. И не “нищий“ — о, невыразимо злое слово! — а люди с достатком — настоящие преступники. Не важно то, что бедняки непредусмотрительны, пьянствуют или грешат каким-нибудь иным способом. Еда и питье, кровля и платье — неотчуждаемые права каждого ребенка, рожденного на свет. Если общество не дает их безвозмездно — не как благосклонный дар, но по праву — тогда общество безумно. Но люди не безумны, они только невежественны.“