— Я понимаю, — говорил компьютерный Леха компьютерному мне, Анатолию Завалишину, — что становиться Иваном Грозным нельзя: на всю жизнь козленочком останешься: шизофреником и убийцей.
— Да, но это значит, кем бы ты ни стал, след той личности неизбежно останется в тебе.
— Согласен, — говорил он.
— Э, брат, — возражал я своему собеседнику, который не мог меня слышать. — Это просто означает, что прошлое нам с тобой не безразлично. Мы должны извлекать из него уроки для будущего. Только и всего.
— Ничего подобного, — отвечал виртуальный Леха. — Прошлое в нас существует физически. Мы его носители… Богом быть не могу, Иваном Грозным быть не желаю… Я — Курбский.
— Но ведь драма Курбского на тебя тоже окажет неустранимое воздействие. Не боишься, что больной сделаешься? — спрашивал я невидимого д′Артаньяна.
— Боюсь, Арамис, — отвечал тот беззвучно.
Александр Герцен, Александр Солженицын, Иван Бунин, плеяда русских эмигрантов — философов двадцатых годов, миллионы изгнанников белой гвардии…
Овеянные грустью, ностальгией, бесконечные волны русской эмиграции будут томить души потомков. Но мы не забыли и первого диссидента земли русской, первого демократа, борца с абсолютной монархией, политического эмигранта, изменника Великого княжества Московского, предателя родины — князя Андрея Курбского.
Когда Андрею Курбскому было двадцать, а Ивану Грозному — восемнадцать, они подружились. Это слово, подразумевающее равенство отношений, здесь, скорее всего, не годится. По рождению один был избранником Бога, неподсудным законам людей, другой вассалом властителя. Но в молодые годы, когда душа жаждет доверия, они сошлись. «Лед и пламень не столь различны меж собой».
Как ни странно, их объединило высокое чувство любви к Родине. Оба верили: два Рима пали, третий — Москва — стоит незыблемо, а четвертому не бывать вовеки. При этом Иван понимал Родину как свою вотчину, а Андрей считал Родиной святую Русскую землю.
Ивану, сироте, лишенному отеческой ласки, озлобленному одинокому волчонку, не везло до семнадцати лет. С этой поры вокруг него собрались близкие люди, ядро верных соратников, единомышленники — синклит любящих людей, «избранная рада», сенат, совет безопасности. Туда входили новгородский священник Сильвестр, костромской дворянин окольничий Алексей Адашев с братом Даниилом, Ярославский князь Андрей Курбский, дьяк Иван Висковатый, князь Дмитрий Курлятев, Михайло Воротынский.
И, конечно, самым близким другом была Ивану Анастасия Романовна, любимая всеми, царица Московская. За те тринадцать лет, пока первая жена царя была жива, Россия совершила столько, сколько не довелось ей в следующие сто тридцать лет.
Были покорены Казанское и Астраханское ханства, завоевана Сибирь, возвращены России западные земли и завершены первые успешные периоды Ливонской войны и войны со Швецией.
Но даже и не это главное. За тринадцать лет с 1547 по 1560 годы были осуществлены гигантского масштаба внутренние реформы, превратившие полудикое Московское княжество в Российскую империю. Появился новый судебник — юридический кодекс России, была организована постоянная армия, суд, школа. Регулярно, начиная с Собора 1550 года созывались всероссийские Соборы. Сильвестром был пересмотрен и дописан Домострой — свод правил жизни, учебник, по которому строили свою жизнь многие поколения россиян. Написан был Стоглав — свод российских церковных законов.
В 1560 году все кончилось. Наследственность, полученная от жестоких предков, и дурное воспитание победили в Иване ангелов — хранителей добра. Его вела по жизни идея божественного происхождения власти. Сильвестр был сослан в северный Соловецкий монастырь, Алексею Адашеву повезло, он умер перед опалой, остальные члены Избранной Рады погибли или пропали в неизвестности, Андрей Курбский успел бежать в Литву и больше в России не появлялся. Он нарушил присягу, предал Родину и стал врагом Русской земли. Но остались письма, удивительный образец эпистолярного искусства предков.
Вот основные вехи жизни князя Курбского.
Ярославский князь Андрей Михайлович Курбский Рюрикович родился в апреле 1528 года, на два года раньше, чем Иоанн.