— А чего бы с Марком тебе не «по-быстрому»?
— Кстати, я уже попыталась, — загорелись у неё глаза. Вся подобралась, смакую собственный же рассказ. — Просто поцеловаться, с языком. Он та-а-ак смутился… ах-хах! ну точно девственник.
— Известное дело, — усмехнулся я. — Но порнушки или хентая посмотрел достаточно. Так что тебе нужно просто подобрать ключик. Эх… вот никогда бы не подумал, что буду со школьницей такое обсуждать.
— Затащив её себе в комнату, — подняла она палец.
Я почесал вчерашнюю щетину и прикинул степень справедливости термина.
— Ещё если через спинку кровати тебя перекинуть, ноги привязать и руки к чему-нибудь там. Чай попить штоб.
Если семечка попадает в нужную почву, то отлично прорастает. Вот и моя дурацкая шутка Кате понравилась настолько, что девчонка закатилась смеяться и пролила на себя чай. Немного, но совсем рядом с мятежным бутоном.
— Ай! Горячо как! — сменил смех вопль.
Я подскочил и спешно оттянул намокшую ткань от кожи, принявшись на неё дуть. Хорошо, что не много пролилось.
— А представь, если сейчас кто-нибудь бы зашёл, — прыснула Катя.
Я посмеялся, тут же увидев эту картину со стороны — на коленях, дую на мокрое пятно, причём в самом пикантном месте.
— Дверь закрыта, так что не мечтай, — проговорил я, поднимаясь. — Не сильно обожглась?
Спросил искренне, ничего не подразумевая, но лицо Кати тут же начало наполняться эмоциями, что, словно экран телесуфлёра, рассказывают о содержимом головы.
— Так, стоять!
Но не помогло:
— Даже не знаю… надо посмотреть.
Подскочила и тут же стянула штаны. Я упрямо держу взгляд на её лице.
— Ну, как там, Саш?
— Сама глянь.
— Я не разбираюсь же, — промямлила она, а потом вдруг уже бодрее: — И вообще — надо их просушить, как я пойду? Есть утюг?
Дрянная девчонка стянула штаны полностью. Тут я уже изволил обозреть её ножки и бельё — синее, полуспортивное, без каких-либо рисунков. Но в целом образ весьма хорош — Катя типичная лолита, что некоторой детскостью форм может воспалить воображение матёрому любителю малолеток.
Я вдруг призадумался, продолжая скользить взглядом по неожиданно возникшей наготе. Живёт себе такой несчастный страстотерпец и с погрузившейся в кому надеждой озирает весеннее обилие «цветов». Робко собирает в память кадры из летнего шабаша, что устраивают девочки-подростки. Рядясь во что заблагорассудиться, они буквально впиваются в глаза таких искателей, секут их сердца недоступностью, омрачают души запретностью. Сколь же велика ирония, если знать, что среди этих невинных бутончиков есть имеющие приторно-сладкий аромат, истекающие нектаром и открытые для всякого шумного, суетливого шмеля. Такому можно лишь посочувствовать.
Но это касается лишь связанных робостью и опасениями романтиков. Иные же подобны избалованному, неуправляемому и жестокосердному ребёнку, точнее, как сейчас говорят, спиногрызу или даже пиздюку — махровому, не способному нажраться эгоисту. Замешанная на таком «цементе» пошлость сминает душистые бутоны, мнёт их, разъедает своей токсичностью и кислотой. Когда добивая, и это, если сравнивать, лучший вариант, а когда оставляя искалеченных в живых. Нечто чумное попадает в души юных несчастных созданий, отчего те всю оставшуюся жизнь мучаются сами и пытают окружающих.
Мудаков, что порождают такое я бы лично давил и отправлял на каторжные работы. И не потому, что в белом пальто, а потому что человеку положено держать своего Зверя в узде. Избыть это в себе, может быть, не получится никогда. Вечная борьба. Но не позволять ему многого мы обязаны.
— Ты так долго на них смотришь, хотя ведь самые обычные трусы, — вытащила Катя к поверхности.
— Знаешь чем отличается человек творческий, с тонким художественным взглядом, от обычного? — нашёлся я.
— Ха-ха, чем же?
— Умением видеть в самых простых и обыденных вещах новое, нечто особое и удивительное. А утюг возьми в шкафу, правая дверца.
Кате не нужно сильно стараться, чтобы выглядеть хорошо. Личико смазливое, тело довольно привлекательное, походка лёгкая, с естественным движением бёдер. На моих мизерных квадратах, она начала ходить туда-сюда и, если уж быть до конца честным, ласкать мне глаза. Причём зная это. Без стыда и стеснения. А ещё с надеждой.
— А всё же, что ты мне хотела рассказать?
— Это касается Насти, помнишь просил за неё?
Я кивнул.
— Ну всё, теперь она одна из самых популярных в лагере. Причём не сильно-то и изменилась характером. И в этом всём есть моя заслуга.
— Кстати, — вспомнилось вдруг мне, — а ведь заслуги у тебя не малые. Кто Настю всяким постельным штукам учит?