Алексей Николаевич стал ему рассказывать, но не про станки, а про звонок в партком и что туда вызывали Вику.
– Земля горит, - сказал приятель. - За три месяца вы не разведетесь - это точно, тем более не решите ничего с квартирой. Я б на вашем месте ушел пока в подполье.
– Ну нет! - возмутился Алексей Николаевич. - После этих пакостей? Я как раз собирался говорить с Анной окончательно.
– Ну и идиот, - повторил недавно услышанное приятель. - Все надо наоборот. Погасить страсти. Никто не дурак, чтобы думать, что у вас все наладится, но мирным сосуществованием с Анной ты поможешь людям не выступать против Вики. Замри и ляг. Можешь вести мелкую прицельную обработку, но только так, чтобы никаких больше звонков. Знаешь что? Прикинься больным. Больные решения не принимают.
– Это подло, - сказал Алексей Николаевич.
– Конечно. Но нельзя в твоей ситуации быть хорошим для той и другой. Тебе надо, чтобы у Вики было о'кей. Так?
– Да, - согласился Алексей Николаевич. - Безусловно.
– Замри и ляг…- повторил приятель. - Тебе все будут благодарны за отсутствие склочного дела.
– Как же я должен себя вести?
– «Ай, ай, ай, Анюта! - скажешь ты дома. - Зачем же ты меня провоцируешь, если я еще ничего не решил!» - «А ты решай!» - завопит она. «Быть бы живу!» - скажешь ты и ляжешь на три месяца.
– Обман, притворство… Не могу!
– Так только говорится! - философски рассудил приятель. - Все не могут, и опять же - все могут. Потому что такова се ля ви: хочешь жить, умей вертеться.
От разговора с приятелем отвращение ко всему сущему только усугубилось. Алексей Николаевич вдруг поймал себя на мысли, что он и Вику видеть не хочет, не то что Анну, что ему ничего не надо, оставили бы его все в покое. В этом смысле совет заболеть, может, и был стоящ. И тут снова заныло сердце и вызвало у него такую жалость к себе самому, что хоть плачь…
Ну действительно… Он ведь хочет, чтоб все порядочно. Чтоб разойтись, но здороваться и руку протягивать при встрече. Он не хочет никаких омерзительных обманов, он же предлагает Анне идеальный вариант… И поволокло его волоком, опять по этому сто раз хоженному лабиринту: кабинет… Федоров… семь квадратов, семь квадратов… Ощущение полной безысходности.
Домой он решил идти пешком. Слава богу, у Вики была политучеба, она потопталась было - может, сбежать? - но сама, умница, решила - вот этого делать сейчас не следует.
Алексей Николаевич выходил вместе с секретарем парткома.
– Подвезти? - спросил секретарь. - Или ты не домой?
– Домой, домой! - сердито сказал Алексей Николаевич и залез в машину, хоть ехать-то как раз и не хотел. Говорили о разной ерунде.
Алексей Николаевич вышел чуть раньше, чтоб пройтись сквером. Он шел медленно и обдумывал очередные квартирные варианты. Ну, к примеру, Викину квартиру обменять на другую, аналогичную, тогда не будет этого нюанса, что Анна въезжает в ее квартиру. Он-то считает, что это ерунда. Ничего страшного, если все делать по-хорошему. Жаль только, что ничего нельзя обсуждать с Анной, она совершенно не умеет вести себя по-человечески… Может, тогда с Ленкой? И тут он увидел Ленку.
Она шла впереди с каким-то парнем, и он почти повис на ее плечах. Сначала Алексей Николаевич именно на это и обратил внимание. Потом он опустил глаза и узнал сумку, что привез Ленке из Финляндии. Впереди Алексея Николаевича шла его собственная дочь, до невозможности искривленная, и он остолбенело должен был идти сзади. Они шли медленно, о чем-то говорили и смеялись, а потом он увидел совсем ужасное - они курили. И он был не в силах ничего изменить в этой ситуации. Казалось бы, чего проще - догони и выпрями дочь, и отбери сигарету, и выдай парню за хамство - висеть на девичьих плечах, но такая, казалось бы, простая возможность была невозможна изначально, и в этой изначальной невозможности и был весь ужас. Он вдруг понял, что не вправе вмешиваться в поступки дочери, не потому, что она выросла и ее уже обнимают на улице, а потому, что это право им утрачено. Представил, как он все-таки подходит, пусть даже с идиотской улыбкой. Нехорошо, мол, детки мои, курить в вашем возрасте, а она ему, Ленка, отчетливо так отвечает: «А не пошел бы ты, папуля, подальше…» Алексей Николаевич даже замедлил шаги, так отчетливо он услышал приказ держать дистанцию. Да, с Ленкой у него давно никаких контактов, она и раньше не считалась с его мнением, но, утешая себя этим, он не мог не осознать, что право вмешиваться у него раньше все-таки было.
«Вот это и есть разбитая семья, - сказал он сам себе, - когда уже все близкие не в твоей власти».
Как ни странно, это его утешило. Значит, на самом деле конец… Вика очень удивилась бы, если б узнала, что только сейчас, медленно бредя за дочерью, Алексей Николаевич осознал, что оторвался от семьи окончательно и летит сейчас неуправляемо неизвестно куда.
«Что же теперь делать? Что делать?» - спрашивал себя Алексей Николаевич, когда Ленка с парнем миновали поворот к дому. Они пошли дальше, а он остановился с ощущением полного непонимания, куда ему идти. Сказать Анне, что он видел, или не говорить? Она обязательно спросит: а почему не вернул дочь, не затоптал сигарету? Он ответит: я ей чужой. Зачем же ты сюда пришел, спросит Анна. Иди туда, где ты не чужой. Что он скажет на это? Какие-то жалкие слова - лепет! - про квартиру?
…Он пришел молча. Молча разделся. Молча умылся. Молча прошел в кабинет и лег. Он ожидал, как снизойдет на него умиротворение, но умиротворения не было. Он был пуст, как выхолощенный конь, у которого уже и боли нет… Он прислушивался к этому своему новому состоянию, вглядывался в него, не мог понять, откуда пустота… Он даже обрадовался, когда в эту его пустоту ворвался посторонний звук - все-таки нечто! - это в кухне запела Анна.