Анна вздрогнула. В кухне телефонный звонок звучит особенно резко. Наверное, от обилия этих чертовых пластиковых полок, звук ударяется о них и бывает особенно неприятен. Анна взяла трубку и сразу поняла, кто это.
– Будьте добру Алексея Николаевича, - попросила Вика, удивляясь, что трубка снята мгновенно, но не Алексеем. Он ей говорил, что вечерами берет телефон к себе, на тот самый случай, если она позвонит.
«Она у него в кабинете», - подумала Вика.
– Алексей Николаевич отдыхает, - ответила Анна. В какую-то секунду она решила, что сейчас выскажет Вике что-то определенное, но тут же отказалась от этой мысли. Сначала надо поговорить с Алексеем.
– Извините, - сказала Вика и повесила трубку. «Позвоню попозже, - подумала она. - Наверное, он на самом деле уснул. А эта что же? Сидит с ним рядом? Да нет! Просто она взяла телефон к себе, а он спит и не знает об этом…» Вика решила позвонить через час и заметила время.
Анна прислушалась - Алексей должен был услышать звонок и прибежать, если он звонка ждет. Но он не поторопился. Значит, не ждет… Или… Или ему надо, чтоб Анна взяла все на себя? Она еще раз прислушалась, но было тихо. Тогда Анна вышла в коридор. Дверь в туалет была не закрыта, свет там не горел и первое, что Анне пришло на ум: она не слышала, как он вернулся в кабинет. «Прокрался как!» - недобро усмехнулась она, чувствуя, как начинает в ней закипать гнев. Еще бы! Она ждет его для разговора, а он прокрался, прокрался, прокрался…
Анна пошла в кабинет, потому что все: кончилось молчание! «Звонила та… Что ты себе думаешь?» Неожиданно она вспомнила слово, гадкое, бранное, когда-то в детстве им дразнили Алексея. Ей рассказала эту историю его мать, когда однажды они попали на распродажу галош. Это было время, когда все уже перешли на микропорку, галоши объявили вчерашним днем, и тогда в универмаге на Каланчевке их стояла тьма-тьмущая, и пряно, остро пахло резиной. Вот когда свекровь почему-то заплакала и рассказала ей историю, которая была в сорок втором году. «Только никогда, никогда, Анечка, не говори об этом Леше… Я уже казнюсь, что тебе рассказала… Но их так много, этих проклятых галош, а мы тогда не знали, как вывернуться, чтоб расплатиться… Какой ужас эта война - не только в большом, но и в малом».
Конечно, она ничего не сказала Алексею. Сколько лет прошло - не сказала. А тут это слово повисло на кончике языка, не было сил его сдержать, и она, распахнув дверь в кабинет, крикнула:
– Ты!….!
В кабинете никого не было.
Слово достигло ушей Алексея Николаевича, когда он выбирался наконец из своих горьких воспоминаний, радуясь, что время коммуналок прошло.
И тут он вновь услышал это слово. Он поднял руки, чтоб закрыть уши, и упал лицом вперед.
Вика позвонила ровно через час. Занято, занято, занято… Она села на диван, поставив телефон рядом, и стала набирать номер сначала через десять минут, потом через пять, потом все время, без перерыва. Было занято, а диск сломался.
Анна не закричала, не испугалась, не удивилась. Все ее эмоции кончились с тем самым словом, которое она бросила в мужнин кабинет. Она была пуста, разрежена, и все, что в ней могло возникнуть, начиналось теперь с нуля. Она вытащила из туалета Алексея Николаевича и положила его в коридоре на пол. Сбегала за подушкой и подложила ему под голову. Потом стала делать искусственное дыхание. Вспомнила - подушка в этих случаях не нужна, и убрала ее. Она истово выполняла все необходимые движения и хоть признаков жизни Алексей Николаевич не подавал, никаких сомнений в том, что он жив и будет жить, у Анны не было: у него простой обморок.
Анна уже забыла и про крик, и про то, что ждала разговора, она просто была уверена, что никакого разговора теперь уже и не потребуется, что сейчас он придет в себя, и она отведет его в их общую спальню. Уложит и скажет: «Кабинетная эпоха закончилась». Анна продолжала делать искусственное дыхание изо рта в рот, когда пришла Ленка. Вот она-то и закричала, и испугалась. И стала звонить в «неотложку», вопя на мать, что та до сих пор этого не сделала.
– У него спазм, - сказала Анна. - И у меня был в школе. Отошло…
Вика починила диск. Она умела действовать плоскогубцами, отверткой, сама чинила утюги и пробки, сама меняла лампы в приемнике и прокладки в кранах. Поэтому со скрипом, медленно, но диск все-таки стал у нее поворачиваться, и она набрала номер. К телефону никто не подошел. Можно было что угодно представить, слушая эти невыразительные гудки: орет телефон - а они все втроем ждут, кто к нему подойдет. Если так, то, значит, была какая-то ситуация, после которой к телефону не подходят.
Представила и другое - Анна с мясом вырвала проводку у телефона после ее звонка. И теперь она может звонить туда до посинения.
А может, совсем другое? Помирившаяся семья пошла пить к соседям чай, сидят, прихлебывают, говорят о положении в стране, а она тут переживает - идиотка с отверткой…
«Скорая» приехала через десять минут. Анна дышала, как паровоз, Ленка тихонько, как побитый щенок, повизгивала, Алексей Николаевич лежал на полу в коридоре. Врач не задержался возле него, а велел сделать укол Анне, потом куда-то позвонил, потом Алексея Николаевича накрыли с головой…
Вика задремала с телефоном в руках. Ей снилось чаепитие у соседей Алексея. У всех губы в глазированных пряниках, крошки блестят и сыплются. Блестят и сыплются… Будто и она пришла. И ей тоже дали пряник, но самый твердый, самый каменный. Дали и смотрят, как она будет от него откусывать…
– Это бессмысленно, - сказал врач. Но Анна была так решительна, что он не стал с ней спорить. Пусть съездит. Будет знать, откуда забирать…
…Вика не стала откусывать от пряника, а бросила его назад, в тарелку. Бросила с вызовом, громко. Так громко, что проснулась - в руке телефонная трубка, и она держит ее на рычаге. Снова набрала номер, и снова никто не подошел. Она поставила телефон на место, отнесла отвертку в ящик для инструментов и пошла стирать замоченные платки.