– Доброе утро.
– Доброе. Я ждала, когда ты проснёшься, чтобы сказать, что пойду на завтрак пораньше. Мне ещё нужно собрать вещи, и... В общем я...
– Какой у тебя номер? Я приду тебя проводить.
Себастиан прерывает меня на полуслове. Встречаясь взглядом с его глазами, я запинаюсь, забываю, как застёгивается юбка, как функционирует чёртова молния на спине, но руки помнят это за меня.
– Это вовсе необязательно. Я много где побывала за эти месяцы, и остановка автобуса тут в двух шагах, так что не хочу отнимать твоё время.
– Но я сам этого хочу.
Я называю ему число и не без труда покидаю номер, в котором фактически поселилась в заключительные дни своего путешествия. Но ещё труднее оказывается стоять на остановке, хотеть столько всего сказать, но молчать. Мы даже не узнаем, добрался ли каждый из нас благополучно до дома. И лично мне наверняка потребуется не один месяц, чтобы перестать об этом думать. Ты можешь попросить номер телефона, шепчет голос разума изнутри, но даже от простого обдумывания этой мысли меня останавливают слова про курортный роман. Слова, с которыми я согласилась и по-прежнему согласна, но так глупо, так нелогично терзаюсь неизбежным. Мы прощаемся, когда в зоне видимости появляется нужный мне автобус до аэропорта Ниццы. В Монако нет и никогда не будет своей воздушной гавани. Я читала, что для строительства современного аэропорта нужно как минимум около четырёх квадратных километров площади, но откуда ей взяться в городке, который почти в два раза меньше?
– Ну вот и всё. Это за мной.
– Да. Завтра я тоже поеду на нём.
Себастиан проводит левой рукой по волосам, держась от меня на почтительном расстоянии, которого не было в предшествующие дни. Мы не целуемся на прощание, и ни один из нас так и не совершает ничего, что выглядело бы, как желание прикоснуться в заключительный миг. Мы лишь смотрим друг на друга, и я почти уверена, что внутри нас одно и то же. Я ни о чём не жалею. Я бы ничего не изменил. Я бы всё повторила. Было приятно встретить тебя.
– Прощай, Себастиан. Я уверена, ты станешь тем, кем твои родные смогут гордиться, что бы ты ни выбрал. И береги себя.
– И ты тоже береги себя, Мэдисон.
Я киваю, переводя взгляд на услужливого водителя, который подходит ко мне, чтобы убрать мой чемодан в специальный отсек. Когда его крышка закрывается, становится очевидно, что все другие пассажиры в автобусе ждут лишь меня одну. В некоторой суете я смотрю на Себастиана ещё раз, вижу его небольшую улыбку, а потом поднимаюсь в транспорт и сажусь на ту сторону, откуда смогу любоваться морем ещё некоторое время. Но главной причиной является то, что у меня не получится увидеть Себастиана через окна. Остановка с другой стороны, и он тоже там. Я не оглядываюсь, когда двери автобуса закрываются, и транспорт начинает движение. Но в тот момент я ещё не понимаю, что не оглянуться в буквальном, физическом смысле не означает забыть и не вспоминать. Соответствующее осознание придёт ко мне гораздо позже. И уже никогда не сможет отпустить.
Я возвращаюсь в настоящее вместе с хлопком окна, которое распахнул поднявшийся снаружи ветер. Через пару недель мы с Хейзел выпускаемся из университета, а ещё через пару месяцев я прилетаю туда, где прошли мои самые счастливые дни. У меня были отношения, точнее, отношения на ночь или пару ночей, но никто из тех, с кем я делила кровать, так и не смог сравниться с Себастианом Скоттом и тем более проникнуть в самое сердце. Он остаётся единственным мужчиной, кто владеет им, и иногда я ненавижу его за это. Но потом ругаю, ударяю себя по лицу за эти мысли, ведь гораздо сильнее чувствую любовь и сожаление, что более молодая версия меня самой не боролась за то, чего и кого хотела. И просто соглашалась с какими-то вещами, хотя изнутри её и грызло сомнение, а стоит ли верить всему, что говорят. Она не желала верить в сказанное, но верила. Она была юной, но у неё было то, чего нет у меня. У нынешней меня, ведь той меня больше нет. Недолго, но в её жизни была любовь.