– Вы серьёзно, мисс Ламберт?
– О чём ты?
– Вы. О чём вы, мистер Скотт? Так должен был звучать ваш вопрос, мисс Ламберт. Учёба. Медицина. Желание посвятить себя помощи людям. Вы настроены серьёзно?
Я не знаю, зачем он спрашивает и что хочет услышать. Какой ему нужен ответ, и что будет, если ответ окажется не таким, на какой он рассчитывал. Но нет, вряд ли он ждёт отрицательного ответа. Никто не дотянул бы до второго курса, поняв, что медицина на самом деле его пугает или просто ему не подходит.
– Да, мистер Скотт.
– Тогда я не задержу вас надолго. Это просто способ поговорить начистоту и без свидетелей. Я понимаю, что ты делаешь, и знаю, ты поняла, что в свою очередь делаю я. Ты умная и способная. Не глупи, Мэдисон, – он произносит моё имя тем же тоном, что и в то лето. Заинтересованным и расслабленным. Но, словно осознав свой промах или оплошность, называйте, как хотите, возвращается к тону грубому и поучительному. – Нам было хорошо, но это закончилось. Давай не будем портить жизнь друг другу из-за каких-то глупых воспоминаний о чём-то несерьёзном. Если для вас серьёзно то, с чем вы намерены связать свою жизнь, если вы решили твёрдо и не хотите этого лишиться, то вы не должны отвлекаться. Вы должны быть осмотрительны.
– Глупых воспоминаний?
– Да, глупых. Бессмысленных. Несущественных, – Себастиан Скотт не только повторяет, но и поясняет. Тот человек, которым он был прежде, каким я его знала, никогда не выглядел и не изъяснялся столь строго. Передо мной будто его двойник, но лишь в том, что касается внешности. Хотя разве похоже, что я могла успеть действительно узнать человека за три дня и ночи, если большую часть этого времени мы провели в постели?
– Ты... вы... не вспоминаете?
– Это было давно. Обычный курортный роман. Зачем вспоминать? Вы ещё молоды, мисс Ламберт. Я могу понять, что те эмоции могли всколыхнуться, но не стоит рушить жизни друг друга.
Он прав. Во всём. Между нами не было ничего большего. Мы и не рассматривали варианты. Никто из нас не думал это развивать. Прошли годы. У него может быть девушка или невеста. А может, он даже женат. У него нет обручального кольца, но он может просто его не носить. Он может указывать мне на моё место не только из-за своего статуса преподавателя. Я представляю, вдруг его дома ждёт ещё и ребёнок или не ждёт в буквальном смысле, потому что пока слишком мал, но нуждается в отце.
– Я не собираюсь рушить.
– Хорошо. Тогда вы должны выполнить это задание и сдать мне работу на следующем занятии. Я позволю вам это один единственный раз, мисс Ламберт, и рассчитываю, что вы выполните всё честно, не пользуясь учебным материалом, если что-то забыли. Вы можете идти.
– Да, мистер Скотт. И не переживайте, я тоже не вспоминаю.
Но это ложь. Я разворачиваюсь и выхожу из кабинета, осознавая, что обманываю в том числе и себя. Знать бы наперёд, что светлые, хорошие чувства, хранящиеся в памяти, будут приправлены нежеланной горечью через уродливые слова, мне бы никогда не захотелось воспользоваться советом Хейзел и сделать всё то, что я сделала. Действия и фразы ощущаются тяжёлой ношей, но благодаря ей я бросаю свои наивно-глупые игры, а Себастиан Скотт отчего-то перестаёт делать вид, что меня нет сейчас и не было тогда. Мне кажется, это может быть связано с тем, что я подчинилась ему, но я не посвящаю соответствующим размышлениям вечера напролёт. Отдавая всю себя учёбе, перед каникулами я вижу его в последний раз, но тогда ещё не знаю об этом. Когда они заканчиваются, и после рождественских и новогодних праздников я возвращаюсь в Стэнфорд, и мы с Хейзел приходим на анатомию, Себастиан Скотт так и не появляется. Вместо него одновременно со звонком в аудиторию входит совершенно незнакомый мужчина явно старше пятидесяти лет. Я не собираюсь запоминать имя преподавателя, искренне полагая, что это временная замена. Но я ошибаюсь.
Себастиан Скотт пропадает из моей жизни так же внезапно и быстро, как и вошёл в неё вновь в начале первого полугодия. У меня уходит не одна неделя, чтобы перестать осматриваться, будучи в коридорах, и отодвинуть на задний план мысли о том, что между нами только-только начало формироваться что-то настоящее и прекрасное. Конечно, не буквально и не на словах, но посредством случайных прикосновений, долгих взглядов и аккуратно выведенной красным высшей оценки. Поэтому разговор двух преподавателей, выходящих из учительской, который мне приходится услышать спустя время, буквально выбивает почву у меня из-под ног. Я распознаю, как мужчина и женщина говорят о внезапном увольнении совсем недолго проработавшего коллеги, и понимаю, что это о нём. После Хейзел, стоит мне едва поделиться своими умозаключениями по приходу в комнату в тот вечер, признаётся в собственной осведомлённости ещё с начала семестра. Подруга объясняет всё нежеланием расстраивать меня неподтверждёнными слухами. Но для этого уже слишком поздно. Я не иду с ней в кино, хоть вскоре и отпускаю обиду.
Впоследствии всё моё внимание сосредоточивается на учёбе и вращается вокруг неё, как никогда прежде. Как только в скором времени к академической подготовке присоединяется практическая, связанная в том числе с поездками в больницы в рамках клинической ротации на протяжении всего остающегося срока обучения, само собой получается так, что информацию из первых рук я воспринимаю в высшей степени ответственно и скрупулёзно. Уход за пациентами с точки зрения лучшего лечения, навыки межличностного общения, знание этических принципов, правильное взаимодействие с учётом человеческой психологии, выработка умения слушать больного и при этом сохранять терпение. По мере приближения к получению степени бакалавра клиническая ротация происходит всё чаще, и на заключительном четвёртом курсе я окончательно убеждаюсь в том, что если кто-то страдает бессонницей уже в юном возрасте, то этому человеку точно нужно связать свою жизнь с медициной. Тогда он будет засыпать, едва голова коснётся подушки, и, может быть, даже с включённым светом, сидя над каким-нибудь учебником, энциклопедией или тетрадкой. Зачастую именно в такие моменты на шаткой границе между сном и явью, когда нельзя сказать однозначно, что одержит верх, меня и захлёстывают воспоминания о давно ушедших днях. О том, кто покинул, хоть никогда ничего и не обещал, и сделал больно, но остаётся моим самым счастливым жизненным этапом. Каждый раз я погружаюсь в них без всякого сопротивления, и как бы часто это не происходило, они всегда преобразуют сгущающуюся внутри меня тьму в дивный и яркий свет, который после я могу даровать другим.