Взяли с поличным, и если он заговорит… Когда он заговорит…
«На-до что-то де-лать! На-до что-то де-лать!»
Звонить в клинику — вот что надо делать. Там его никто не найдет. А даже если вдруг и найдут — что взять с психа!
«А Илона? — спросил показавшийся странно знакомым голос. — Значит, все будет так, как хочет она? Все барахло? И Вика?!»
Он оказался меж двух огней. Спрятаться в клинике — это был шанс. Отсидеться, пока не закончится самый острый период поисков. Потом сделать новый паспорт и уехать в Швейцарию. Там, в Цюрихе, на анонимном счету достаточно денег, чтобы жить до конца дней.
Но это значит, что он никогда больше не увидит Вику!
Даже думать об этом было невыносимо.
Тогда оставалось одно: пересидеть где-то, хотя бы на Гражданке, несколько дней до возвращения Илоны, забрать Вику — пусть даже силой, теперь уже все равно. И уехать с ней.
В половине пятого утра Олег вышел из подъезда с большой спортивной сумкой в руках. «Мерседес» сиротливо жался к краю тротуара. Удивляясь себе, — какая теперь разница, ему-то что? — Олег сел в машину. Мотор завелся сразу. Он проехал несколько кварталов до круглосуточной стоянки и оставил там машину, зачем-то сказав сторожу, что уезжает в командировку, в Москву.
Выйдя за ворота, Олег пошел по проспекту, оглядываясь, не нагонит ли его какая-нибудь ранняя пташка. Минут через пять он увидел старенький серый «москвич» и, выйдя на дорогу, поднял руку. Отчаянно визжа тормозами, машина остановилась. В ней сидели двое мужчин. Раньше Олег ни за что не сел бы, но теперь выбирать не приходилось, да и «беретта» в кармане действовала успокаивающе.
— К «Академической» не подбросите? — спросил он, наклоняясь к окошку.
— Полтинничек, — нагло ответил водитель.
Через пятнадцать минут Олег вошел в однокомнатную квартиру на проспекте Науки. Противно пахло пылью и нежилым помещением.
Начинался новый день.
Выключив телевизор, Наталья от досады треснула кулаком по подлокотнику кресла, да так, что затряслась вся мебельная конструкция: журнальный столик, торшер и зияющая пустыми полками горка.
Ну не могла она одновременно следить и за Свириным, и за Сиверцевым. Физически не могла. Да и что она смогла бы сделать? Удивительно, что вообще узнала о покушении на Дмитрия. Не включила бы случайно телевизор… Ох, слишком уж много во всем этом случайностей. Так много, что, наверно, они уже и не случайности вовсе.
Черт, все пропало!
Чтобы взятый с поличным киллер да не заговорил! С одной стороны, Сиверцев уцелел, хоть этого греха не будет на ее совести. С другой, если Свирина арестуют, вся с таким трудом выстроенная комбинация рухнет. Столько усилий, риска — и все зря. Конечно, можно сделать вид, что и тюрьма для Олега достаточно неплохо — если, конечно, он не вывернется, как уж. Но разве этого она хотела? Что тюрьма, если даже смерть для него — слишком мало?!
Дрожащими руками она вытащила из пачки сигарету, чиркнула зажигалкой — раз, другой, потом ткнула сигаретой прямо в середину язычка пламени, погасила его. Отшвырнула зажигалку, смяла сигарету в кулаке и горько заплакала.
Наталья плакала долго. Замызганная диванная подушка, в которую она уткнулась, потемнела от расплывшихся большими черными пятнами капель. Наконец она отшвырнула подушку, вложив в это остатки ярости, и подошла к зеркалу.
Хэллоуин! Настоящая тыква — красная, опухшая и с размазанной краской. Есть ведь женщины, которые от слез хорошеют. Редкий талант! Такие, пустив слезу, добиваются чего угодно быстрее, чем сладкими улыбками. Но только не она. Это кто это там такой хорошенький в зеркале да пригоженький? Так выглядят увядшие красотки на следующий день после глобальной подтяжки лица.
Сев перед трюмо, Наталья смыла потекшее «лицо». Потом убрала со лба волосы и легла на диван, положив на глаза мокрые пакетики ромашкового чая.
Раз… два… Маятник качается… Я — око покоя, я — дали ладья… Три… четыре… Сердце бьется медленнее, дыхание глубокое… Я — шорох прибоя… Пять… Тепло разливается от кончиков пальцев, поднимается, как ртуть в градуснике… Шесть… семь… Сон — это все я… Мое тело — каменная плита. Мысли ленивые и сонные… Восемь… Как в печи зола… Сердце бьется медленно… Я исчезаю, растворяюсь в пространстве… Девять… Череда дней червонно-черных… Меня нет… Десять…
Где-то далеко и глубоко, даже не словом, а расплывчатым образом без конца повторялось: «спать, спать». Она плыла в темноте, не ощущая своего тела. Это не был самогипноз — Наталья боялась состояния транса, боялась выхода неконтролируемого подсознания, населенного монстрами. Просто старый добрый аутотренинг, действующий на запыленный мозг, как мокрая тряпка.