Нет, надо оставить всю эту мистику на потом. Иначе… Она рисковала оказаться в мягкой палате для буйных. Впрочем, где они, эти мягкие палаты? Разве что в очень дорогих клиниках. А так — шприц и смирительная рубашка.
Переулками и проходными дворами Наталья вышла на Садовую. Торопиться было некуда. Олег вполне удачно пугает себя сам. А вот завтра утром… Что-то он запоет, найдя в почтовом ящике очередную весточку? Потом — самое сложное. Конечно, господин и так исправно марширует стройными рядами в розовый домик-пряник, где, между прочим, мягкая палата имеется. Но процесс должен быть управляемым. Место лечащего врача ее ждет уже несколько месяцев. Подождет еще немного. Олег Михайлович должен окончательно дозреть, чтобы стать ее любимым пациентом. А уж она-то ему поможет… понять, по чьей милости и почему его крыша уехала в далекие края. Вот тогда-то он и вынесет себе приговор. Сам. Главное — не пережать, чтобы не превратился в законченного слюнявого идиота.
Наталья медленно шла по направлению к Сенной. С хмурого неба изредка срывались крупные холодные капли, неприятно обжигающие разгоряченную кожу.
Шуршат в листве царапины дождя.
Такой же день, как много лет назад…
Когда-то она писала стихи — убогие по форме и банальные по содержанию, «розы» в них рифмовались с «морозами», а «любовь», разумеется, — с «кровью». Тем не менее они помогали выплеснуть накипевшее на душе, как пар из предохранительного клапана. Теперь мысли и эмоции бурлили, не находя выхода. Если бы она могла — как раньше — посидеть пару ночных тихих часов за письменным столом, грызя ручку и шевеля перепачканными губами, чтобы исчеркать несколько листов и наконец, родив нескладный «шедевр», уснуть успокоенной и почти счастливой. Если бы она могла уткнуться в чье-то теплое сильное плечо и говорить, говорить, смывая потоком слов все страшное и безобразное, свалившееся на нее. Если бы она могла хотя бы плакать — долго, навзрыд, как обиженный ребенок…
Но слез не было…
Быстро темнело. Вспыхнувшие фонари превратили сумерки в вечер. Привлеченный яркой неоновой вывеской, Дима припарковался у кромки тротуара и зашел в небольшой подвальчик перекусить. С утра он только выпил кофе, а потом просто забыл о том, что надо поесть — столько всего навалилось. И вот теперь желудок жалобно ворчал и поскуливал, как бы намекая, что до крайности доводить не стоит, а то ведь можно и рассердиться. В данном случае голос желудка совпадал с голосом разума, и Дима счел за благо послушаться.
Посетителей было немного, и скучающий официант чуть ли ни под руку, как дорого гостя, провел Диму к столику в углу, рядом с аквариумом. Пока Дима пристраивал на вешалку плащ, он стоял рядом и золотозубо улыбался. Записав заказ, официант удалился, постоянно оглядываясь и продолжая улыбаться. Диме показалось, что его приняли за ревизора.
Минут через пять парень вернулся с бульонной чашкой крепчайшего ароматного кофе.
— Ваш аперитив!
— Я разве заказывал кофе? — удивился Дима.
— Вы меня не узнали? Я Автандил. Сердюченко.
Дима расхохотался:
— Здравствуй, Вадик. Извини, не узнал. Ты изменился.
Этого парня он лет пять назад буквально вытащил из тюрьмы, куда тот чуть было не попал по глупости. После смерти родителей на его попечении оказались две маленькие сестренки и полуслепая бабушка. Поддавшись на уговоры приятелей, Вадик согласился постоять «на стреме», пока те будут грабить обменник. Завидев наряд милиции, он струсил и убежал, но всего через час был задержан. Дима сам нашел ему хорошего адвоката, который, войдя в бедственное положение мальчишки, не взял ни копейки и добился условного срока. Какое-то время Вадик звонил, поздравлял с праздниками, потом потерялся. Дима считал это нормальным, тем более благодарность в больших дозах обычно утомительна.
— Я помню, что вы любите хороший кофе. Сам сварил, а то бармен наш… того… Я не обижаюсь, что вы меня не узнали, внешность-то у меня неприметная, а вот как имя-фамилию скажешь — сразу вспоминают. Спасибо папе с мамой.
Вскоре прибыл бифштекс, и Дима принялся за еду, пережевывая вместе с волокнистым мясом малоприятные события дня.
С утра ему пришлось изрядно потрепать нервы, объясняясь с разгневанным клиентом, жена которого заметила слежку и устроила супругу форменный разгром шведов под Полтавой. С треском уволив одного «топтуна» и от души построив остальных, Дима позвонил Стоцкому и попросил побольше разузнать о родственных и прочих связях покойной Гончаровой. Валентин, хоть и без энтузиазма, но пообещал.
Созвонившись со следователем, Дима поехал в городскую прокуратуру. Андрей Ильич Калистратов, о котором рассказывали разное, был предельно сух и официален. Разговор он начал с того, что, глядя Диме прямо в глаза, заявил: