Ты не боишься крови — и с тобой будет совсем по-другому. Но знать, что смерть совсем рядом, что в любую минуту она может подойти вплотную и улыбнуться тебе, знать, что этого не избежать, — вот что страшнее самой смерти».
Олег медленно скомкал листок и отшвырнул его прочь. Потом медленно посмотрел по сторонам, будто ожидая увидеть улыбающуюся смерть или хотя бы автора письма. И захохотал. Дико и страшно, подвывая и всхлипывая — как филин, как леший. Девочка лет семи, которая вышла из спустившегося лифта, увидев хохочущего мужчину с безумными белыми глазами, ойкнула и застыла на месте, а потом пронеслась мимо, как метеор. Прежде, чем дверь подъезда захлопнулась, топот детских ног стих где-то далеко.
Он вытер слезы и выглянул на улицу. Такси стояло прямо у подъезда.
Скорчившись на заднем сидении, Олег впал в какое-то оцепенение. Он не узнавал знакомых мест. По улицам шли люди, но он не видел их. Они остались вдвоем — одни во всем мире: он и Сиверцев. И еще смерть, которую Димка выпустил, как джинна из бутылки. Но где-то за гранью страшного мира жил человек, который мог помочь. Который мог загнать смерть обратно в ее логово. Вся надежда была только на него.
Попросив таксиста подождать, Олег зашел в редакцию, быстро нацарапал на бланке объявление, заплатил и снова сел в такси. Не дождавшись указаний, шофер повернулся к нему:
— Куда едем?
— А? — Очнулся Олег и посмотрел на часы: половина двенадцатого. — На Смоленское.
Таксист резко взял с места, Олег уцепился рукой за сидение и только тут заметил, что сжимает в руке какую-то бумажку. Это была квитанция об оплате за объявление. Он машинально развернул ее и похолодел, увидев, что написано в строке «Ф.И.О. плательщика». Он не думал, когда писал, и даже не заметил, что написал.
Он назвал себя Архиповым!
Черная вонючая жижа, выплеснувшаяся на примятый желто-зеленый мох.
Испуганное лицо Светланы — белее, чем ее белый пушистый свитер.
И они трое — как молодые голодные волки, почуявшие вкус крови…
— Боже! — простонал Олег сквозь зубы. — Нет! Пожалуйста, нет!
— Вы что-то сказали? — спросил таксист.
— Да. Не надо на кладбище. Обратно на Светлановский. И побыстрее.
Дальше все было как в тумане — как ночь бурного кутежа. Олег помнил, что такси останавливалось у банкомата и он, кажется, снимал деньги. Где это было? Сколько денег? Кажется, он заплатил таксисту, а потом попросил соседа купить «Абсолюта». Одну бутылку? Две? Три?
Уже ночью он очнулся. На столе стояла нераспечатанная бутылка, еще одна — пустая — валялась под столом. На тарелке — нарезанная кривыми толстыми ломтями колбаса, рядом открытая банка красной икры и маринованные миноги. Но к еде он практически и не притронулся.
Олег уже не знал, кого боится больше — Сиверцева или себя самого. Себя в прошлом — у которого на совести… На совести? Вот ты и сказал! Он тупо таращился на пыльный экран выключенного телевизора и, как холодные граненые бусины, перекатывал во рту слова, которые всегда были для него синонимами слабости и подчинения: совесть, вина, сожаление…
Кожа привыкала к теплой воде и, ежась мурашками, просила сделать погорячее: еще чуточку! И еще! За потемневшую от старости и сырости пластиковую занавеску пробирался холодный воздух. Наталья присела на корточки и подтянула колени к груди. Колючие струйки падали на спину, пробирались под пластиковую шапочку. Она сняла ее и подняла лицо навстречу воде. Так бы и сидеть здесь, в этом теплом мирке, пахнущем сырой штукатуркой, ограниченном грязной занавеской и тусклыми кафельными стенами. И не выходить никогда.
Но выйти все-таки пришлось. Дрожа от холода, Наталья скинула халат и встала перед большим зеркалом, вделанным в дверцу допотопного шифоньера. Как странно! Ведь ей приходится не меньше полутора часов в день проводить перед зеркалом. Но когда она в последний раз рассматривала себя как женщину? Так сразу и не вспомнить. Давно. Очень давно. Пожалуй, ни разу с тех пор, как умер Коля. Неужели?
Она вообще не ощущала себя женщиной. Сорок один, скоро сорок два… А бабий век недолог. Надо же, ведь она уже могла бы быть бабушкой… Бабушка… Кто бы поверил! Маленькая собачка до старости щенок. Лет тридцать, не больше. А если постараться, то и меньше.
Наталья повернулась, критически осмотрела себя сбоку, приблизила к зеркалу лицо. Инвентаризация? И что мы имеем? Седины почти нет, да и откуда ей взяться с постоянными окрасками-перекрасками. Как только не облысела еще! Морщин почти нет. А ведь как переживала когда-то из-за жирной кожи, вечно нос блестел. С ума сойти, как наши недостатки со временем превращаются в достоинства! И шея в порядке, пластики могут отдыхать. Грудь… Конечно, не то, что было раньше, но очень еще даже прилично. По крайней мере, раздеться не стыдно. Ребра не торчат, живота нет. Талия — вот она, имеется. Можно бы и поменьше, но и так ничего. А вот бедра наоборот узковаты, как у девчонки. Сейчас так модно. С ногами хуже. Если в колготках или в брюках — то все в порядке. А вот когда голые… Особо стесняться нечего, но видно, что хозяйка немало на них находила и настояла. Зато ступни — мечта, вот чем она всегда гордилась. Тридцать четвертый размер, узенькие, просто Золушкина ножка.