— Баба?
— Сто к одному. Ну вот, мы сидим, ждем у моря погоды. Час сидим, два. Жрать хочется… Думали, что киллер смылся. Посмотрел на всю эту ораву и домой подался, баиньки. Только хотели уходить, кусты зашевелились, мужичонка в маске вылез. Тогда уже луна светила, не хуже фонаря. Зашел в будку, покопался там, вышел и опять в кусты. По рации передали: повели. Ну, мы вылезли и тоже домой пошли.
— А бык? — спросил Бобров, протирая очки большим носовым платком в сине-белую клетку.
— Отправили за ним наряд. В машине оклемался. С утреца ребята его попинали и отпустили. Что с него взять? Ну «ролекс», ну, «ротманс», бумажник, кольцо обручальное. На голубом глазу говорит: мое! Потерпевшего-то нет.
— Кто таков?
— Да так, шакаленок. Качок.
— А в бумажнике что?
— Пятьсот баксов и три тысячи с мелочью. Ни визиток, ни кредиток. Без особых примет. Кто вырубил, даже заметить не успел. Мелькнуло что-то черное, говорит.
— Все равно надо было его к нам тащить, — нахмурился полковник. — А вы из куста вылезли и обрадовались — свобода!
— Вы бы там посидели, Пал Петрович, — обиженно пробурчал Костя.
— А я не сидел! Я, Константин Сергеевич, однажды полночи в болоте просидел по самые уши, как бегемот. В апреле месяце. И пошевелиться не мог. Шевельнешься — или засосет, или засекут. А в 74-ом… Ну, это неважно. Киллер на крючке — уже неплохо, лишь бы не сорвался. Иван, что у вас?
Вместо Логунова ответил Алексей:
— Гончарова нигде не значится. Есть одна бабулька, шестьдесят лет. В Московском диспансере работает. Но это явное не то. Она там двадцать какой-то год работает. А Свирин вчера от наружников ушел.
— Это как? — побагровел начальник.
— Вышел из дома, залез в свой «мерс», а завести не смог. Тормознул старый «москвич», грязный до невозможности, даже номера не видно. И смылся. Потеряли сразу же.
— А вернулся он в начале первого, — наконец-то выплыл из Великой Депрессии Иван. — Привезла его на синей «восьмерке» некая дама. Блондинка в белом плаще. Или куртке.
— Номер?
— Да. Машина принадлежит некому Зинченко, который уже полгода в зарубежной командировке. Стояла в «ракушке» во дворе. На Северном проспекте. Замок не взломан, царапин нет. Открывали, похоже, родным ключом. Родственников у Зинченко нет, будем его искать. Может, он доверенность кому дал. Но я вот подумал, а не может это быть Гончарова?
— Почему бы и нет, — пожал плечами Бобров. — Глаз с него не спускать! Упустите еще раз — шкуру спущу!
Он встал и пошел к выходу, но в дверях остановился.
— Черт знает что! Кто-то следит за киллером. Или за заказчиком? А кто его от бандита спас? И что за баба в кустах? Что за баба в машине? Сплошные неизвестные бабы! Сплошной дурдом!
Он в сердцах хлопнул дверью, и с потолка посыпались белые хлопья, изящно планируя на пыльные листья персонального Костиного фикуса.
Утром Дима позвонил Павлу Лисицыну, чтобы договориться о встрече, и успел только представиться — Лисицын перебил его:
— Да, Валька звонил. Приезжай. Или до обеда, или вечером, часикам к семи. Адрес знаешь? Записывай.
Дима хотел поехать сразу, тем более армянский коньяк он купил еще по дороге в «Аргус». Но тут с высочайшим начальственным визитом объявился босс Птица, как всегда недовольный всем и всеми. Сегодня он был, правда, в особенно гнусном настроении. На днях на него капитально наехали, причем сразу с двух сторон: и налоговики, и конкуренты. А этой ночью кто-то пролез на стоянку, где Птица держал «вольво», и написал на капоте стойкой губной помадой неприличное слово огромных размеров. С картинкой. Кто думает, что ерунда, пусть попробует на своей. Предстояло сдирать краску и покрывать заново, а столь любезный Птицыному сердцу колер навозной мухи — зеленый с золотисто-голубым отливом — предстояло еще поискать. Птице пришлось воспользоваться джипом охранника, цветом похожим на малиновый пиджак, что невероятно раздражало и портило настроение еще больше.
Из его воплей Дима понял, что Птицыному ангелу-хранителю срочно понадобился собственный бандитский инкубатор и он повелел в авральном порядке открыть охранное предприятие. Птица решил посадить ЧОП под крыло Диме. Дима заявил, что он и так каждой дырке чоп, то есть затычка, и наотрез отказался. Они сцепились чуть ли ни до драки, Птица вопил, что на это место найдется миллион безработных ментов, но потом подостыл, зыркнул налитым кровью глазом и отправился искать для своего кукушонка другое гнездо.