Только та убежала верно, нет нигде. К коновязи пойти, да если бы знать с какой стороны нужная! Вокруг себя оглядывается, гул в груди утишает. По одному у прохожих испрашивает, может кто видел куда отрок побежал.
Смотрит, купец губастый возле лавки стоит, весь ходуном ходит.
— Отрок, такой, — Извор, Сороку показывая, рукой рост отмерил себе по грудь, — не пробегал?
Тот слова сказать не смеет, только глаза как-то странно пучит и моргает, одним лишь носом куда-то вниз тычет.
Извор слёту смекнул, о чём тот ему сказать хочет. Лавку с другой стороны обогнул, под неё заглядывает, а там Сорока схоронилась, в клубочек сжалась. Извор за шкирку как кутёнка какого ту вздёрнул, перед собой поставил. Опять в голове хмарит, образы из прошлого представляются.
— Убежать вздумала?! — гаркнул, что купец, пелики на воз собиравший, вздрогнул, за грудь взявшись на своём курлыкать начал:
— Шагу больше не ступлю на эти земли. Эльлла! Ни за что!
— Кто сказал, что вздумала? — Сорока амфору с водоносицами обнажёнными схватила, что у купца слимаки расклеились, рот округлился, губы единым кольцом стали, что уголков не видать. Издали амфору поддержать хочет — руки так выставил вперёд, а подойти не смеет.
— Эльлла, — лишь выдохнул, когда Сорока амфору с прекрасными девами в боярина кинула.
Боярин-то её поймал, только купец, поспешивший на помощь, загнутым носком цепанул землю… Нужно было видеть выражение лица Извора в тот момент когда купец с распахнутыми полами аксамитового халата, с выпученными глазами, отверстым в крике ртом, огромной тушей навалился на него. В добавок ко всему они на пару опрокинулись на лавку, а потом ещё сверху на них, пытающихся подняться, отпихивающихся, бранящихся и верещащих, посыпались высоченные амфоры, стоящие своими острыми концами в подставках-треножниках.
Да, Сорока вчера знатно набедокурила
— Ну и долго мне ещё их держать? — Мир Сороку долго томить не стал, да и она, винясь, уж и не знала как прощение выпросить.
Свитки у того из охапки принимает по местам раскладывает, а тот только глазами за ней ведёт, да поправляет зычно, если не так что делает. Зычно от того, чтоб ей своё превосходство показать хотел — он к ней с добром, а она его обхитрить вздумала, да и боярин он всё же.
— На стол положи, не боись — не отниму, — буркнул Мир, видя, что девица яблоко из рук не выпускает, а оно ей только мешается, да поздно сказал — та его уже зубами закусила, так во рту теперь с ним и носится по книговнице.
А Мира смех распирает, но крепится, вида не подаёт, сурово на неё смотрит, а как спиной к нему вертается, то усы трястись начинают от потешности её вида.
— Смотрю, делиться не хочешь.
Сорока недоумевает о чём тот спрашивает, а тот на яблоко кивает.
— Нравится?
— Кто? Конюший что-ли? — проговорила, яблоко наконец ото рта отодрав, с шумом подсосав с губ струйку сочную, сбежавшую из него.
Мир взглядом туда приник, свою нижнюю слизнул, будто и его губы тоже соком забрызганы.
— А он тут при чём?! — не домыслит Мир, головой тряхнул, рассудок свой проветривая.
— Да это Федька мне их каждое утро приносит, верно это он так за коней благодарит, ты ведь мне о том сам говорил, — слизнула скоро, что на губах осталось, а у Мирослава дыхание спёрло, усладой в чреслах наполнилось
— Федька? — боярин уселся на стул с высокой спинкой, и Сорока, тут как тут, рядышком на скамью опустилась, яблоко перед ним на стол положила. Мир на то уставился, к извилистым отметинам приглядывается, к блещатости сочной.
Сорока-то яблоко укусила, да не откусила, отметки от зубов только оставила — вот, теперь лежит плод древесный на столе, красуется своей надкусанностью.
Сорока поудобнее села на месте поёрзав, позаправски табличку взяла, чтоб буковки на воске выдавливать. Мир глаз не отводит. Не от таблички, а от яблока. Проморгался, в табличку заглядывает, шею вывернув бочком к Сороке поближе подвинулся.
Сорока немного подумала с чего начать. Да неровными буквами писать стала. Буквы-то на кириллице, а всё непонятное пишет. Мир сначала лишь следил за концом писала, а потом по пальцам тонким скользнул, по запастью с торчащей из под рукава рубахи, отороченных красной лентой, змеиной башкой, дальше на таких же лентах возле шеи задержался — всё разглядел, даже пупырышки на коже, а там повыше губки манкие, кончик языка торчит с боку, так совсем немного, верно от усердия.
— Уста, — прочитала первое, как закончила.
Мир, словно за руку пойманный тать, глазами забегал, понимая, что пока та слова деяла, взгляда своего не отводил, только всё они не туда куда нужно были направлены.