— Куда столько? — раздражительно вырвалось у Сороки. — Если этот наместник столько ест, не удивительно от чего простые люди голодают.
Девица в миг встрепенулась и вновь принялась с бо́льшим усердием тех излавливать, не желая себе более грязной работы. Время шло, а нужное число куриц так и не смогла изловить. К тому же остальные курицы разбежались по всему двору и забились куда-то— поди, отыщи их.
Одна даже на курятник взлетела, вспомнив для чего ей Велесом (бог, покровительствующий скоту) были даны при рождении крылья. А вот Сороке лазать по деревьям и крышам всегда удавалось с лёгкостью, только не в такой длинной рубахе. Подобрав подол и продев тот под пояском повыше, девица в миг очутилась на соломенной кровле и медленно на четвереньках подползла к куре, вовсе не дыша и двигаясь крайне осторожно. Протянула руку, когда была от неё не больше чем в пяди (пядь — около 20 см), намереваясь ту схватить за хвост, как не удержавшись вместе с ней, проломив у крыши соломенный козырёк, рухнулась вниз. Зажмурилась, уже ожидая своё болезненное приземление.
На удивление до земли было ближе, чем казалось, а падение не причинило видимых увечий. Вместо этого Сорока почувствовала крепкие руки, подхватившие её снизу, отмечая про себя их мощный хват, но такой мягкий. Лишь когда солома перестала сыпаться на голову сверху, она раскрыла глаза, уставившись в серые, почти булатные, которые безотрывно смотрелись в неё.
Девица замерла, не спеша отпрянуть, удобно расположившись в участливых руках, будто выструганных именно под её тело. Когда оторопь схлынула, Сорока понудилась вырваться из объятий, пару раз дёрнув оголёнными ногами, но Мир только крепче ту к себе прижал — так, слегка лишь, ладонями под бочок да под колени взявшись — в не в силах оторваться от её глаз.
— Что за нрав такой у тебя, боярин, хватать меня вечно?
А тот не отпускает — вдавил в мягкую кожу подушечками своих пальцев. Сорока вроде приняла предложение отдохнуть — всё равно не выбраться, да осознав, что снизу верно тому открывалось занятное зрелище, вспыхнула заегозив в его руках.
— Ты это что ж, нарочно под крышей стоял?! Ты это что ж?!.. — запинается фыркая на него. — Ты значит?..подглядывал?! — а у самой глазки так и блещут от злобы. — Поставь меня, охальник!
— Угомонись! Не видел ничего, — наконец он оторвался от её голубизны и, поставив на ноги, одёрнул рубаху вниз, прикрывая белые девичьи лодыжки. Да сделал это так сноровисто, что Сорока и ничего и сказать тому не успела, только на шаг назад принялась.
— А чего делал тогда здесь? — бросила вместо благодарности, что поймал.
— Да вот, хотел посмотреть, кто в батином дворе хозяйничает, а это конокрадка вчерашняя. И зачем тебе столько курей понадобилось?
— У ключницы спроси?
— Это они верно тебя проверяют, так сказать ощупывают, на сколько к себе близко подступить позволишь, да и место тебе указать, — ухмыльнулся Мирослав — вроде как, поле брани после куриной охоты осматривает, а сам глазами нет-нет да на Сороку косится. — Смотрю наряд тебе не по нраву пришёлся?
— В портах привычнее, — замялась, опустив глаза, на пояске бахрому пальцами перебирает. — Благодарствую, — догадавшись сразу, кто с утра уже позаботился о ней, пролепетала с мягкостью в голосе, а Мир аж мурашками от этого покрылся — вон оно, оказывается, как умеет, а не только рычать и злоглаголить.
— Зато девица из тебя заразная (дословно- сногсшибательная) вышла, — видя смущение проявившееся на щеках в виде яркого румянца, Мир отвёл взгляд, не желая далее заставлять ту, чувствовать себя неловко. Оглядев поверженных кур, с участливостью спросил, — сколько ещё?
— Пара осталась, да ещё ощипать нужно.
Мирослав, без лишних слов, схватил первую попавшуюся пеструху, что поверженной в куче валялась. А она, глупая, кудахтала и билась, но это никак не могло смягчить её участи — вывернув куре крылья, боярин положил её на изрубленную колоду подле вбитого в него головы топора и, схватив тот за длинное топорище, одним махом, отсёк хохлатую бошку.
Сорока была холодна. Не повела даже бровью. Даже когда пернатая тушка упала возле неё, и когда, россыпью алых капель по подолу окропило её новую, но уже перепачканную рубаху. Лишь через растопыренные пальцы посмотрела на небосвод, подсчитывая, как быстро ей нужно работать, чтоб ключница не выполнила свои обещания.
Солнце неумолимо поднималось ввысь. Оно согревало собой пеструх, ждущих своего смертного часа, Сороку, которая с неистовством драла перья, чёрный люд работающий на полях, Храбра, который бросил перевязь зайцев возле входа в землянку.